Глава 14

Астрид Веленская

Вернувшись в дом, я вспомнила о молоке и направилась на кухню. И – о, сюрприз! – обнаружила там Андраса, неторопливо попивающего кофе.

Кухня была очень уютной: несмотря на скромное убранство и небольшое пространство, атмосфера навевала что-то тёплое и почти домашнее. Возможно, дело в белоснежных ажурных занавесочках на окнах, явно ручной работы. Или в глиняных горшках с цветами, расставленных у стены. А может, в ворсистом ковре у мягкого кресла… или в аромате свежеиспечённого хлеба, который будто впитался в само дерево…

Но, пожалуй, всё дело в хозяйке. Недаром говорят: дом без хозяйки – как дракон без сокровищ. Каким бы большим и красивым дом ни был, без правильной руки туда не захочется возвращаться.

Когда-то и я мечтала о своём уютном гнёздышке, куда хотелось бы приходить, сбрасывая с плеч тревоги. А теперь такие места вызывают раздражение. Как напоминание о несбывшемся.

– Андрас, а не пора ли нам поблагодарить гостеприимную мадам Хольм и честь знать? – начала я, крутя в руках гипсовую фигурку волка, схваченную с настенной полки.

Демон будто нехотя поднял на меня глаза, и на его лице было написано: «Ты точно кому нужно вопрос задала?»

– Астрид, я хоть сейчас. Но ты же знаешь, кто у нас тут командир, – улыбнулся он, уткнувшись в кружку.

– Самовольный захват власти не обязывает подчиняться, – парировала я.

– Тогда у нас есть два пути: принять или уйти, – процитировал Андрас строку из известной эле́гии23.

– О нет, мой друг, – поставив фигурку на место, я в два шага очутилась у стола. – Пути есть три: мы можем всех их провести.

Демон приподнял бровь, не отрывая взгляда от тёмной поверхности кофе.

– Даже не знаю, что удивляет больше: что ты вспомнила цитату банды Стального Глаза или что уже третий раз называешь меня другом, – загадочная улыбка стала завершением его фразы.

– Я бы на твоём месте так не улыбалась, оба варианта не сулят тебе ничего хорошего, – фыркнула я, скорчив гримасу.

Терпеть не могу, когда меня ловят на слове.

– Правда, чудесно, что ты не на моём месте? – бессовестная улыбка стала ещё шире, а руки демон и вовсе закинул за голову, сцепив пальцы в замок.

И вот тут во мне зашевелился червячок подозрения. Было в демоне какое-то несоответствие… Но что именно не так, я пока не улавливала. Ладно, пойдем напрямик. Выдвинув свободный стул, села за стол напротив мрачного.

– Андрас, а у тебя все хорошо?

Снова лениво поднятая бровь и насмешливое:

– С головой?

Червячок в голове будто в гонг забил, оповещая о правильном направлении. Несоответствие – в поведении! Андрас никогда так себя не вёл со мной. Сейчас его манера общаться напоминала выходки Никласа. Сделав легкий пасс рукой, я запустила маячок, проверяя наличие морока, иллюзий, подмен… Ничего. Ни одного магического следа. Тогда что?

– Астрид? – его голос прозвучал прямо передо мной.

Подняв глаза, наткнулась на его взгляд – и будь я не на стуле, а стоя, точно бы рухнула. Тьма полностью заполнила глаза демона. Ни зрачка, ни радужки, ни белков. Только беспросветная бездна. Для мрачных это не новость – так проявляется их магия в бою или в момент исцеления. Но Андрас не призывал силу. Не был на краю жизни и смерти. И уж точно не готовился к атаке. Тогда…

– Ты сегодня к цветам случайно не подходил? – с нажимом спросила я.

Взгляд Андраса стал удивлённым:

– С чего мне вдруг возиться с цветами?

– Да не нужно возиться, достаточно немного рядом постоять. Было? – вперила взгляд в демона, дожидаясь ответа.

– Для чего «достаточно»? – переспросил он, слегка подаваясь вперёд.

Руки, до этого закинутые за голову, теперь сцепились в замок на столе. Тут я окончательно закипела. Вскочила, стул с грохотом опрокинулся назад. Уперев руки в стол, наклонилась к нему настолько близко, что могла сосчитать ресницы.

– Хватит валять дурака, Андрас. Я задала простой вопрос! Ответь!

Андрас проникся.

– Не помню я никаких цветов, – пожал плечами, уже серьёзнее. – Объясни, к чему ты клонишь?

– А тебе твоё поведение не кажется необычным? – не смогла я удержаться и вернула его манеру ответа.

Он хотел что-то резко отрезать, но осёкся, нахмурился. В глазах мелькнуло … осознание.

– Вооот, – протянула я, возвращая стул на место и себя на стул. – С уверенностью могу сказать, что это не заклинания. Я даже проверила тебя на мороки с иллюзией.

Чуть прищурившись, он сказал:

– Не все мороки может определить заклинание распознавания.

– Да, – согласно кивнула. – Но никто другой не стал бы акцентировать внимание на том, как я тебя назвала.

Увидев, как губ демона коснулась понимающая улыбка, быстро добавила:

– Твои глаза. Они чёрные.

– Они всегда чёрные, Астрид. Я же мрачный, – словно маленькой, напомнил он.

– Они полностью чёрные, – с нажимом повторила, не отрывая взгляда от его глаз.

И увидев, как его глаза начали расширяться, поняла – дошло.

Полностью чёрные глаза у мрачных – нормальное явление, когда мрачный либо призывает тьму, либо находится в процессе регенерации. ещё причина – когда тьма сама встала на защиту своего «дитя», почувствовав в организме яд либо стороннее воздействие. Поскольку мрачные демоны – её порождения, она считает своей обязанностью оберегать их, даже не ставя в известность. История знает множество случаев, когда мрачные узнавали о том, что их пытались отравить, уже постфактум. Тьма вытравляла практически любую заразу из их тел.

В нашем случае «практически» – ключевое слово. Лично мне известно всего три растения, действие которых тьма не может сразу изгнать из мрачного.

Первое – болиголов: он не парализует мрачного демона, как любого другого, но замедляет реакцию и чувствительность. В худшем случае может вызвать галлюцинации.

Второе – вёх. Для большинства рас это яд, для мрачного демона – афродизиак. Высвобождает такие уровни возбуждения, что даже самый сдержанный превращается в… В общем, в то, о чём потом стыдно вспоминать.

И третье – лунный цветок. Редкий. Капризный. Обманчиво красивый. Он растёт только на эльфийских землях, у озера Санья́л. Его история – это отдельная баллада. Когда-то там произошла битва, о которой по сей день шепчут старые книги и хроники.

Во время мятежного восстания эридонцев две богини – Сильва́на24 и Аматэра́су25 – столкнулись на поле битвы, коварно обманутые мятежниками. Преданные и униженные, они обрушили на землю гнев такой силы, что в радиусе полутора тысяч вёрст умерло всё живое. Земля стала мёртвой пустошью. Ни один росток не приживался там, звери сторонились, даже нежить не отваживалась заходить.

В течение десятилетий пустошь только росла. Никакими силами не получалось вернуть жизнь в ней, ведь даже самый сильный маг не может противостоять первородной силе богов. Маги смогли только выяснить, что источник заражения находится в глубоком кратере, который, опять же, если верить письменам, образовался после столкновения магии двух богинь. И только они смогут остановить процесс умирания жизни на Эридоне.

Когда страх неизбежной гибели захватил весь мир, из каждого государства вышло по одному добровольцу для встречи с богинями, чтобы постараться убедить их в невиновности большинства жителей Эридона, также обманутых честолюбивыми мятежниками. Переговоры, как и призыв богинь на оные, было делом тяжёлым, но успешным. Посланцы сумели убедить богинь в своей преданности им, и Сильвана с Аматэрасу смилостивились, вернув жизнь земле Эридона.

После их возрождающей магии на месте кратера появилось озеро Саньял.

Приняв в себя первородную силу богинь, оно приобрело особенные свойства: всегда показывать правду, проливая свет на самые тёмные тайны. Но магии в озере было столько, что она начала «выливаться» и распространяться по той земле, что когда-то была заражена. Вследствие этого появились новые растения, одно из которых назвали «лунный цветок».

Этот цветок, как и озеро, раскрывает истину, но делает это иначе: он выжигает все внутренние барьеры. Страхи, обиды, сомнения, даже здравый смысл – всё уходит. Остаётся только голая правда, обнажённая до кости, – достаточно просто вдохнуть аромат лунного цветка. Однако его свойства проявляются только в момент цветения, под лунным светом и только пока его стебель в земле. Если сорвать цветок днём и пересадить – ничего не получится. Если сорвать и ждать ночи – ничего не получится. Только выкопанный в момент цветения и сразу пересаженный в землю с мест Саньяла, он сохраняет эффект.

Эльфы, разумеется, устали от чужаков, шастающих у их озера, и закрыли земли для случайных визитов. Тогда маги придумали, как можно использовать его свойства иначе – из сока стебля создали эликсир правды, который запрещен, но внутренними службами государств всё равно используются.

Так вот, вернёмся к нашим демонам. Конкретно этот экземпляр мрачного явно испытал на себе эффект лунного цветочка, который по объективным причинам не мог находиться в цветении в Осфэре. Между тем и зелья быть не могло: его использование каралось смертной казнью, и я не знаю никого, кто мог бы решиться на такое…

Пальцы начало слегка покалывать – раньше это являлось предвестием появления когтей, теперь же просто сигналом раздражения и нарастающей злости.

– Я. Её. Убью, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

Андрас только скосил на меня взгляд, в котором плескалась ленивая догадка.

– Мне даже не нужно гадать, кого ты имеешь в виду. Но почему снова она?

Он произнёс это таким тоном, будто магическое воздействие – это не угроза, а нечто вроде насморка: досадно, но не критично.

Я воззрилась на него с выражением, в котором отчётливо читалось: ты издеваешься?

– Это лунный цветок. Полагаешь, он тут оказался абсолютно случайно?

Демон медленно встал из-за стола, потягиваясь, будто только что проснулся, и подошёл к окну. На мгновение его лицо затенилось.

– Полагаю, – начал он и, опершись ладонями о подоконник, бросил взгляд наружу, – что ты сейчас больше слушаешь свои эмоции, чем логику. Во-первых, лунный цветок не вредит мрачному, а значит, смысла в таком «подарке» нет. Во-вторых, Тиана сражалась вместе с нами. Или ты уже забыла? В-третьих… – он вдруг замолчал, глядя в окно.

Я уже открыла рот, чтобы съязвить, но демон поманил меня рукой. Раздражение требовало выхода, однако любопытство победило. Так что, заткнув подальше возмущение, я подошла к окну и заглянула через плечо Андраса.

И тут же пожалела. По телу разошлась волна жара.

На свободном от огорода участке заднего двора дома мадам Хольм двое мужчин с деревянными шестами в руках вели тренировочный бой. И если по блондину я лишь мазнула взглядом, быстро отметив ещё виднеющиеся следы от удара когтей, то ко второму взгляд прилип, жадно ловя каждое движение. Под лучами весеннего солнца фигура Рианса мелькала подобно молнии. Взгляд мой скользил по контурам тела, обтянутого плотной, слегка влажной тканью. Шест в его руках будто ожил, рассекая воздух в свирепом танце. Движения были точными. Каждый шаг, каждый выпад был наполнен уверенностью. Он легко сбил шест противника к земле, подал тому знак на передышку и, отбросив своё оружие, подошёл к бревну, на котором стоял кувшин. И на мгновенье замер, словно к чему-то прислушиваясь.

Я даже дыхание задержала, боясь быть застигнутой и не желая прекращать подглядывать.

Немного отпив из кувшина, Рианс усмехнулся и вылил остатки воды на голову, а потом… снял рубашку. Капли воды стекали с волос по мускулистым плечам, грудной клетке, животу, сверкая на солнце, как жидкий хрусталь, создавая замысловатые узоры на загорелой коже. Шрамы на его коже были немногочисленны, но выразительны. А вот пресс заслуживал отдельного внимания. Я машинально провела языком по пересохшим губам.

Над ухом раздался смешок, после чего последовало:

– Показушник.

Это отрезвило. Отпрянув от окна и прогоняя из головы недавнюю картину, я вернулась к столу. Одним глотком осушила кружку Андраса и скривилась: кофе оказался невероятно крепким и совсем без сахара. Мрачный снова развеселился.

– Как ты это пьёшь? – спросила я скривившись.

– Медленно и с удовольствием, – раздался за спиной до неприличия довольный голос.

Я обернулась. Теперь демон стоял спиной к окну, картинно уперевшись руками в раму. И улыбка была такая, что щеки уши догоняли: его явно забавляло то, что он видел. Желания что-то говорить у меня не было, ибо горечь во рту стала нестерпимой.

И тут удача – на тумбочке у двери стоял кувшин с молоком. Видимо, тот самый, о котором говорила мадам Хольм. Не раздумывая и не терзаясь муками этикета, я начала пить прямо из горлышка, придерживая кувшин второй рукой снизу.

Кто ж знал, что именно в этот момент дверь резко распахнется, едва не сбив меня с ног…

От неожиданности рука дернулась вверх. А была это та самая рука, которая придерживала дно кувшина, так что… стояла я вся в молоке, с кувшином в руке и злющими глазами, из которых разве что молнии не летали.

Мало приятного, когда половина твоего лица (от носа до подбородка) и почти вся верхняя часть тела в молоке. Белая рубашка промокла, и, если бы не жилет, то лицезреть бы сейчас демону и появившемуся недооборотню отсутствие верхней части нижнего белья.

Второй упомянутый персонаж, он же виновник всего происходящего, стоял у распахнутой двери в паре шагов от меня с выражением искреннего недоумения. Рубашку он не удосужился надеть.

И я уже собиралась выдать мощную гневную тираду, как наши взгляды встретились, и… я снова потеряла точку опоры.

Только если раньше ощущения напоминали последние мгновения утопленника, то сейчас будто в бездну падала. Это когда и земля из-под ног уходит, и по телу что-то очень тёплое и приятное разливается. И кричать уже не хочется… Разве что в другой обстановке…

Мысленным подзатыльником возвращаю свой разум на место, и тут же слышу сдавленный, неудачно сдерживаемый смех. Демон сполз под окно, прикрывая руками рот, а его тело сотрясается от хохота.

Вот и всё. Терпение официально закончилось. Теперь злость нашла новое русло, и имя ему – Андрас.

– Смешно тебе? – шиплю я сквозь зубы, не сводя глаз с демона, но он меня как будто не слышит.

Замечаю в углу у печи какое-то деревянное ведро, прикрытое крышкой. Отправляю в него заклинание левитации. Ведро немного поднимается над полом, после чего медленно «плывет» к Андрасу. Тот, уже не пытаясь сдерживать смех, заливается, оглашая если не весь дом, то первый этаж точно. Именно это ему мешает вовремя заметить происходящее, а когда все же замечает…

Я даже представить не могла, что будет настолько эффектно.

Вот Андрас сидит на полу, сотрясаясь от смеха. Ведро бесшумно и плавно приближается к нему, огибая стулья. В какой-то момент демон всё же замечает движение, поворачивается, но… уже слишком поздно. Ведро резко взлетает вверх над головой демона, переворачивается – и на голову мрачного со смачным звуком шлепается полужидкая каша с ошметками кожуры разных овощей и фруктов.

Дальше – ошеломлённая тишина. Но недолго. Дом сотрясает новый взрыв смеха, на этот раз мой и Рианса. Хохоча во все горло, мы как-то неожиданно оказались сильно близко друг к другу. Настолько, что в моменте пальцы наших рук соприкоснулись. Моё тело вздрагивает от полученного разряда, и я мгновенно делаю шаг в сторону от полуголого мужчины. Заставляю себя не смотреть на него. На демона тоже лучше бы не смотреть, но из двух зол, быстро выбираю то, что считаю меньшим.

Увы, повернувшись к Андрасу, я увидела, как комок каши с его макушки медленно, оставляя бледно-белый след на лице, соскользнул на чёрную тунику. Новый приступ смеха мне был обеспечен. И злой демон тоже. Но я уже «завелась». В голове возникла коварная идея, которая тут же была принята как отличный план.

Решительный разворот к Риансу, быстрый шёпот заклинания, которым я ещё в детстве баловалась, и – вуаля! – вместо голого торса на нем красуется чудесная оранжерея из нескольких видов цветов. Заклинание это – детская шалость, снимается легко, если знаешь, как снимать. Проблема в том, что меня ему одна эльфийка научила, а я очень сомневаюсь, что Рианс в детстве с эльфами в салочки играл.

«Вот это взгляд», – оценила я результат, стоило Риансу осознать происходящее и определить виновника его нового облачения. Ждать его реакции явно не стоило.

Вместо этого, пользуясь замешательством новоявленной «клумбы» и снова хохочущего демона, я с чувством выполненной мести… дала дёру. Ибо два злых мощных мага, один из которых – мрачный, даже для меня много будет.

– Астрид! – дружный вопль возмущения и обещания страшной мести догнал меня, когда я уже вынеслась за забор, едва не столкнувшись на крыльце с ничего не понимающим оборотнем. Он как раз собирался заходить в дом, и от удара резко отворившейся дверью его спасла только животная реакция.

Слаженный крик троих только прибавил мне скорости. На ходу оценила обстановку: дом мадам Хольм стоял на пригорке, а внизу видна была какая-то деревушка. Я помчалась вниз по холму, стараясь не споткнуться.

Эх, мне бы сейчас мои крылья… Но чего пока не имеем, того не имеем. Шевелим быстрей ногами, держим равновесие и надеемся, что не догонят. А лучше, чтобы и не побежали.

***

…Не побежали, слава Хаосу. Благополучно сбежав вниз по пригорку, я поняла, что погони нет, и рухнула на землю под единственное дерево, оказавшееся рядом. Отдышавшись, пришла к выводу: до деревушки оставалось всего ничего, а двум злым мужчинам нужно дать время остыть. Лучше сейчас прогуляться по деревне, может, что интересное найду. А если нет – просто пережду бурю, прогуливаясь по улочкам.

Идея нравилась, а вот задача встать и идти вызывала протест. Оказалось, что под деревом сидеть невероятно удобно и даже как-то спокойно.

Может, и не идти никуда?

Ох уж это моё непостоянство в желаниях. Вот даже синеглазого взять: то хочется свернуть ему шею голыми руками, то голой… Стоп! Вот сейчас очень срочно надо вернуть себе рассудок.

Демоны, конечно, проще относятся к близости, чем те же люди. У нас не принято охранять девственность как реликвию, и никто не требует обручального браслета в обмен на поцелуй. Но вот то, что происходит со мной в отношении Рианса, мне не нравится.

Точнее… пугает.

Потому что постель – это просто постель. Мимолётная страсть, буря на одну ночь. А сейчас происходит совсем другое. Это глубоко. Это туда, где я когда-то позволила себе быть уязвимой. Где сгорела… Я тогда выжгла всё до пепла, чтобы никогда больше не тонуть в океане боли.

Или думала, что выжгла?..

Когда-то я верила, что любовь одна и на всю жизнь, как у моих родителей. Но потом был Вельмар. После смерти брата, чтобы не выжечь всё вокруг болью и отчаянием, что жили внутри, мне нужно было за кого-то ухватиться.

Это словно висишь над пропастью, на обрыве, держась за руку того единственного, который не даст упасть и которому веришь… Веришь, что он вытащит, что с ним снова почувствуешь твёрдую землю под ногами. Но именно он лёгким движением руки скидывает тебя в пропасть. И ты летишь, летишь, летишь… желая только одного – разбиться. Потому что всё, что успеваешь осознать, – предательство.

Только ты не разбиваешься. Ты сталкиваешься с самым дном пропасти, чувствуя, как ломаются кости, как рвутся жилы, как к горлу подкатывает кровь. Ползешь, задыхаясь от боли, в надежде, что сейчас сознание тебя покинет, и ты больше никогда не откроешь глаза.

Но нет, разум коварен. Он заставляет прочувствовать всё до капли. Чтобы усвоила. Чтобы впитала в кость и плоть: доверие – это слабость. Чувства – обман.

Уже после, когда соберёшь себя из осколков, вставая на ноги, ты примешь для себя единственно правильное решение: самая верная опора в твоей жизни – это ты сама. Только ты сможешь вытащить себя из трясины, из пропасти на твёрдую землю.

Сделав несколько глубоких вдохов, я попыталась привести пульс в нормальное состояние, ибо такие воспоминания не добавляют мне спокойствия. Вот и сейчас сердце будто в ушах бьется, голова становится тяжёлой, перед глазами начинает всё плыть… Пришлось опуститься на четвереньки, вжаться в землю, чтобы почувствовать её, вспомнить, что сейчас – не тогда. Что я уже выбралась.

Должна признать, что у меня потрясающий талант портить себе настроение. Вот уже и место под деревцем не кажется таким уютным, да и сидеть под ним неспокойно.

Ладно. Хватит себя жалеть. Я поднялась, отряхнулась и направилась в сторону деревни. Не чтобы разглядывать лавки или слушать новости. Просто пройти насквозь и дойти до ручья, блестящего вдалеке. Картины прошлого напомнили мне о важном деле, которое я не планировала пропускать.

***

Как и ожидалось, в маленьком селении: сплошь дома да огороды. Тихая улочка, одинокая, безлюдная. Лишь издалека доносились голоса. Хозяева, вероятно, занимались своими делами, оставив улицу в распоряжении ветра и случайных путников вроде меня.

Я шла, стараясь привести мысли в порядок. И, как ни странно, движение действительно помогало, шаг за шагом мысли упорядочивались. Вскоре я уже стала с любопытством рассматривать дома по обеим сторонам улицы.

Первые этажи явно были маленькими магазинчиками, поскольку на них висели вывески, а в витринных окнах выставлены товары. Но все двери сейчас были закрыты, и я подняла глаза выше. Не сказать, чтобы домики были похожи друг на друга, но крыши у них были одинакового зелёного цвета. Желая в этом убедиться, я оглянулась, чтобы посмотреть на крыши домов, которые уже прошла: да, крыши все были зелёные. Пожав плечами на такое однообразие, я снова двинулась вперёд.

И в самом конце улочки, где закончились последние дома, я увидела старушку. Сгорбившись, она сидела прямо у дороги на невысоком табурете, ноги едва доставали до земли, словно в её родословной отметились гномы. Но, пожалуй, только это и могло быть от них. В отличие от упитанных гномов, она вся была как тростиночка, что согнулась на ветру.

На земле перед ней лежал большой платок, на котором были аккуратно разложены украшения. Считая себя ценителем оных, я не смогла пройти мимо, хотя и возникла мысль: почему она сидит на краю деревни, а не в магазинчике? Впрочем, всё вокруг было спокойно, и я решила подойти.

Бросив беглый взгляд на украшения, разложенные на платке, я поначалу отметила про себя скудость выбора. Что ж, это не лавка мистера Дофти26. Да и старушка явно сидела здесь не по доброй воле, а по необходимости. Она не производила впечатления человека, у которого остались и средства, и выбор.

Я посмотрела на неё внимательнее: иссохшие руки, тонкие черты лица обтянуты кожей. Длинная коса аккуратно заплетена, но несколько серебристых прядей упрямо выбивались, придавая её облику трогательную небрежность. А глаза – удивительно светлые, серые, с отблеском доброты, что не умирает даже на изломе жизни.

Что-то внутри кольнуло. Я присела, решив, что не помешает сделать доброе дело – хотя бы посмотреть, сделать вид, что заинтересована. И чем внимательнее смотрела, тем больше убеждалась, что украшения не из простых дешёвых подделок и явно не деревенского изготовления. Эти украшения были… настоящими художественными изделиями, созданными в результате кропотливой работы талантливого мастера!

Когда-то в юности я сильно увлеклась драгоценностями. Настолько, что папенька, уставший от бесконечных разговоров о камнях и резьбе, пригласил в Долину того самого мистера Дофти – одного из лучших ювелиров Эридона, чтобы тот обучил меня ювелирному искусству. Он провёл с нами зиму, обучая меня не просто различать металлы и вставки, а чувствовать материал, понимать структуру, мыслить формой. Поглощенная новым занятием, я усваивала знания со скоростью ветра, воображая себя в будущем владелицей крупной лавки в центре Долины. Мистер Дофти прочил мне великое будущее в ювелирном искусстве.

Судьба же, как водится, рассмеялась в лицо. Но навыки остались.

Сейчас, глядя на украшения, я безошибочно узнавала руку мастера: ни одна из вещей не была случайной или грубой. Здесь всё – от огранки до замка – говорило о высочайшем уровне. Такие изделия оцениваются в несколько сотен золотых.

Обычно мастера создают украшения без применения магии. Вначале рисуют эскиз или модель будущего изделия, порой клиенты приносят свои наброски. Очень важно видеть, какой результат ты хочешь получить. Затем изготавливают с помощью гипса и воска форму для выплавки, в которую и заливают расплавленное золото. Получившуюся заготовку осторожно выковывают молоточком, чтобы придать ей желаемую форму и толщину. Потом начинается самая тонкая часть: резьба по металлу. Это либо миниатюрные резцы, либо выкладка тончайшими проволочками, зернистыми деталями, или составами, придающими определённый оттенок. Ювелирное искусство – невероятно тонкая работа, требующая филигранного мастерства и большого терпения. И когда приходит время закрепить камень, мастер выбирает способ: крапан, глухая закрепка, солитер, пружинная фиксация – всё зависит от формы, веса и капризов самого камня.

Каждое изделие – это история. И украшения на этом платке создали руки мастера, который умел разговаривать с металлом. Однако то, что я видела сейчас, не оставляло ни малейшего сомнения – без магии здесь не обошлось.

Алмазное шитьё! Великолепное, едва различимое, оно тонкими нитями рассыпалось по поверхности украшений. Где-то оно обрамляло центральный камень, создавая эффект светящегося венца. На серьгах тянулось изящной дорожкой до самой застёжки. Но больше всего меня поразил медальон.

В центре его тёмной поверхности тончайшей алмазной инкрустацией был выведен знак Одэш – символ бога Хаоса. Такую работу нельзя создать вручную. Даже лучшие мастера-виртуозы не обладают инструментами, позволяющими врезать алмаз на такую глубину и с такой точностью. Только магия. И не любая, а та, что принадлежит мастерам артефакторики с ярко выраженным созидательным типом и стихией земли. Настоящее чудо искусства магического ювелирного дела.

– На медальон глаз лёг, детонька? – на удивление чистым голосом спросила молчавшая до этого старушка.

Немого опешив от подобного обращения, я не сразу нашлась с ответом. Но старушка и не ждала его.

– Не стесняйся, можешь в руке посмотреть, – предложила она, жестом указав на медальон.

– Да я и так прекрасно вижу, – ответила честно, но, подчинившись странному зову, всё же подошла ближе и присела рядом с платком, не в силах отвести глаз от медальона.

Только через некоторое время силой воли перевела взгляд на остальные украшения. И тут же заметила, что практически всё предложенное старушкой – гарнитуры из драгоценных металлов с натуральными камнями. Три прекрасных комплекта из серёг, кольца и кулона, сверкающих цветными гранями. Пара отдельных красивых колец, сходных по стилю с гарнитурами, но сплав иной.

И – медальон. Совершенно чуждый остальным украшениям.

– Здесь ведь дорогие гарнитуры, – не вопрос, а утверждение слетело с моих губ.

– Верно. Во времена молодости я была очень привлекательной женщиной, которой любили дарить драгоценности, – старушка даже приосанилась, кокетливо поправляя косу. Слово «очень» она особенно выделила. – Так что, медальон?

– Тоже подарок кавалера? – понимаю, что вопрос бестактный, но уж больно неподходящая вещица для романтического подарка красивой женщине.

Старушка тихо рассмеялась и снова поправила выбившуюся прядь.

– Это от особенного друга. Очень давно он дал мне его на хранение, – чуть растягивая слова, она прикрыла веки, словно вспоминая что-то. – Я уже с трудом могу вспомнить цвет его глаз, не то, что весь облик, – старушка направила на меня ясный взгляд серых глаз.

– Почему же вы продаете вещь, данную на хранение? – насторожилась я.

– А кто сказал, что продаю? – хитро сощурившись, спросила старушка.

– Если положили рядом с остальными украшениями, значит, продаёте. Или… хвастаетесь, – я постаралась смягчить резкость ответа улыбкой.

На этот раз её смех был не таким тихим, из-за чего я расслышала в нем нотки, присущие только людям в возрасте: сквозь приглушённый звон прорывался звук, схожий с кашлем.

– Так для тебя и положила, детонька. Ты возьми, посмотри поближе, – отсмеявшись, прошептала она.

У меня непроизвольно взметнулась бровь: это что, способ торговли или помутнение рассудка?

– Неча на меня так глазищами зыркать, не полоумная я, – неожиданно голос и манера говорить у женщины резко изменились.

От такого перехода собеседницы с нормальной речи на местный деревенский говор моя вторая бровь догнала первую. Я даже не обратила внимания на повелительность интонаций, начиная всерьёз сомневаться в здравости рассудка моей собеседницы. А с такими спорить – себе дороже. Но откуда у неё такие украшения?

– Неча, говорю, – недовольно повторила старушка, нервно дернув плечом. – Ты вон лучше медальон рассмотри поближе, мож, и поймешь чего.

Мне очень не нравилось, как настойчиво она предлагает взять в руки медальон, от которого без всяких «ближних рассмотрений» вовсю фонило магией.

Проклятья там, что ли?

Будто в ответ на мой мысленный вопрос раздалось недовольное фырчание. На всякий случай я быстро проверила свои защитные ментальные щиты, потому как в последнее время я всё меньше верю в какие-либо совпадения.

Но этот медальон манил. Я осторожно протянула к нему руку, не касаясь. Удерживая над ним ладонь, попыталась определить природу исходившего от него магического фона.

– Да ничего тебе не будет, говорю же: для тебя положила, – проворчала старушка, и моя рука против воли опустилась на медальон.

Возмутиться действием наглой престарелой мадам (именно её рука и опустила мою на медальон) я не успела – через прикосновение ощутила родную магию. Одэ́ш оказался не простым украшением медальона, а знаком принадлежности к демоническому роду.

Не раздумывая больше ни секунды, я подняла медальон с платка. Он был небольшого размера, примерно, как если я соединю кончики большого и указательного пальцев. На белом золоте тончайшей инкрустации вокруг Одэша были вырезаны узоры: переплетённые линии, образующие звёздчатую структуру, вокруг которой – защитный круг. По внешнему краю – четыре драгоценных камня и гравировка: символы и руны, сплетённые в сложный орнамент, где каждая деталь имела значение.

Быстро переключившись на демоническое зрение, я увидела запечатанное охранное плетение. Охранка была особенной: она не просто защищала амулет от кражи или уничтожения, а маскировала магический фон, превращая его в неразборчивый шум из множества слабых потоков.

Магия медальона, словно почувствовав «своего», приятно покалывала пальцы. Решив узнать свойства амулета, я направила в него обратный импульс. Через мгновение получив ответ, порадовалась, что сидела, а не стояла. ещё и вознесла молитву Хаосу за то, что я принадлежу к роду Ш’эрен, иначе лежала бы я после этой проверки на земле в лучшем случае – без сознания, а в худшем – за беседой у дядюшки Хаоса в бездне.

Ибо медальон оказался не амулетом, а настоящим артефактом рода Ш’эрен!

– Какого… – слова застряли в горле, не успев родиться. Мысли рвались на части, вспыхивали и гасли, словно искры в урагане, не складываясь в логическую цепочку. Я смотрела на медальон в своей руке и никак не могла поверить в реальность происходящего.

Это… невозможно. Неужели?!

В истории рода Ш’эрен известно только о пяти артефактах. Кольцо, которое усиливает связь с родом и дает его обладателю защиту предков. Если маменька ещё не передала его Ламии, то оно до сих пор красуется на её безымянном пальчике. Брачные браслеты в количестве двух штук – у родителей. Медальон Ареса сейчас лежит в сокровищнице повелителя, и его пара – женский медальон – был утерян ещё до восхождения Аббадона на престол.

И вот сейчас на моей ладони лежит небольшой медальон, он же артефакт. Сила рода Ш’эрен, исходившая от него, словно кошка, ластилась к руке, обрадовавшись потерянному хозяину. Мне уже не нужно активировать особое зрение или запускать импульсы, чтобы её почувствовать. Откликнувшись на родной зов, артефакт сам видоизменил охранное плетение, которое продолжало скрывать его суть от всех, кроме меня.

– Доподлинно неизвестно о происхождении Ш’эренских артефактов. В древних письменах основателей доменов есть упоминания о части из них: кольце и брачных браслетах, но никакой информации о парных медальонах. Но так как во времена Мятежной войны множество фолиантов были уничтожены, сохранившиеся сведения могли перемешаться при восстановлении. Например, в сохранившихся мемуарах советник второго повелителя Долины, Эрла Форсберг пишет о некой Ш’эренской диадеме. Разве не вздор? Какая могла быть диадема у неправящего рода? Да, род Ш’эрен всегда был знатью и, если верить сохранившейся истории, именно они владели большей частью вотчин нашего государства, но диадема — полнейший вздор. Так что вполне возможно, что писцы при переносе данных просто напутали и вместо медальонов указали диадему, – вспомнилась мне одна из лекций моего учителя лорда Терьяго.

– То-то же, – раздался голос старушки в глубине моего потрясения. – А ты боялась. Говорила же, что для тебя положила.

Медленно поднявшись, я сжала медальон в ладони и взглянула на неё.

– Откуда он у вас? – спросила я без малейшего намёка на вежливость.

– Забирать будешь али нет? – ехидно протянула она, ни капли не испугавшись. – Коли берёшь, то глазюками злыми не́ча на меня зыркать, правила сама знать должна.

Я знала.

Прекрасно знала. Артефакт рода нельзя ни купить, ни украсть. Его можно только подарить. Или снять с мёртвого.

– Он вам не подчиняется, – в этом я была полностью уверена.

Артефакты рода, даже снятые с мертвеца, не будут подчиняться никому, в ком нет крови Ш’эрен. В этом случае правило передачи не может действовать. Старушка громко вздохнула и посмотрела на меня в упор.

– Вы, демонюки, из-за своей самонадеянности даже внимательно слушать не научились, – произнесла она с неожиданной жёсткостью. – А зря, порой именно это может спасти жизнь.

От первых её слов по коже пробежал холод. Это был не просто деревенский оборот.

Она знала, кто я!

– Как…– начала я и тут же осеклась, дав себе мысленный подзатыльник за глупость.

«Для тебя положила», – она повторила это не раз, а я сочла блажью старой женщины. Конечно, она поняла. Если и были сомнения, то исчезли в тот момент, когда я взяла артефакт и не рухнула на землю. Дабы не повторять своих ошибок, я быстро прокрутила в голове наш небольшой диалог.

«Особенный друг дал на хранение».

Артефакт не будет подчиняться, если был подарен для личного пользования кому-то вне рода или его забрали с умершего. Но если его передали на хранение, артефакт воспринимает хранителя как защитника, и в случае попытки украсть его у хранителя активируется. Но…

– При встрече с истинным хозяином артефакта полномочия хранителя прекращаются. Кровь – главный приоритет родовых артефактов, – это я уже проговорила вслух, громко и четко.

– Надо же, – загадочная старушенция радостно всплеснула руками. – Все-таки слушать умеешь.

И тут же её лицо посерьёзнело, а голос стал тихим, на грани слышимости. Едва уловив её первые слова, я буквально превратилась в слух.

– Слушай внимательно, дочь Ш’эренов. Фокусы с запугиванием оставь для тех, кого ещё можно впечатлить. Я на этом свете уже давно. И знаю – если захочешь, можешь убить меня. Но, – она легко вздохнула, пожала плечами, – я уже слишком долго живу, чтобы этого бояться.

Она отвела взгляд и на пару секунд замолчала, будто возвращаясь в прошлое.

– Шестьдесят лет назад один мужчина передал мне этот медальон. Сказал, что нужно хранить до особенного дня. Предупредил: когда время придёт, я почувствую. И должна буду отдать его девушке, которая первой обратит на него внимание.

Старушка опустила глаза, в голосе зазвучала давняя усталость.

– Первые десять лет я пыталась понять, что это за вещица. И когда нашла ответы, спрятала подальше. Постаралась забыть. Почти получилось. До сегодняшнего дня, – она сделала паузу, и в её взгляде мелькнула тень неосознанного трепета.

Я молчала. Просто слушала. И ни один из роившихся в голове вопросов не вырвался наружу.

– Сегодня с раннего утра я чувствовала… будто тянет. Прямо под сердцем. Подумала – всё, конец. Мой последний день настал. Но потом, – её пальцы чуть дрогнули, коснувшись ключицы. – Из-под той самой половицы, куда я спрятала медальон двадцать лет назад при переезде, раздался стук, – её глаза широко распахнулись, вспоминая первые эмоции от произошедшего, на что я лишь слегка улыбнулась. – Медальон словно требовал его выпустить.

Она замолчала, глядя в пустоту перед собой, словно всё ещё слышала тот звук.

– И я поняла: время пришло. Уже не думала, что когда-то выполню эту просьбу. Кто бы мог знать, что должно пройти столько лет?..

Отставив в сторону эмоции, я слушала, мысленно выстраивая в голове логику событий. Вроде бы всё в её рассказе складно, кроме двух моментов. Первый и самый важный – пресловутая вероятность. Вероятность моего появления в этой всеми богами забытой деревушке на тридцать домов. Даже вероятность того, что я в принципе окажусь в этих местах.

Но кто-то об этом знал шестьдесят лет назад? Кто?!

А пока я озвучила второй сомнительный момент.

– Вы, – начала я, стараясь выбрать выражение, – довольно грубо отозвались о внимательности моей…гхм, – споткнувшись на полуслове, быстро огляделась по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии невольных слушателей.

Их не было, но фразу я все же перестроила.

– О моей внимательности. Этого достаточно, чтобы обвинить вас в оскорблении рода. Но, – я слегка наклонила голову, не сводя с неё взгляда, – я могу «не заметить» это, если получу ответ на один вопрос.

Та и глазом не повела, только на последней фразе вопросительно подняла брови.

– Фраза «особенный друг» сильно отличается от «один мужчина», не находите? – медальон в моей руке едва заметно нагрелся, словно соглашаясь. – Я бы хотела узнать о нём больше, – сказала я с самой очаровательной улыбкой, на какую только была способна.

– А я бы хотела, чтобы мне снова было восемнадцать. Но чего не будет – того не будет, – улыбка на её лице в этот момент стала насмешливой.

Моя улыбка исчезла, как утренний туман на солнце.

– Послушай, – начала я, но закончить не успела.

– Нет, это ты послушай, – на полуслове спокойно и уверенно перебила меня старушенция. – Есть знания, которые помогают, а есть те, которые убивают. И не нужно на меня волком смотреть, это не угроза. Убивать тоже можно по-разному. Ты столько лет по грани ходила, потому что знание убивало. Знание того, что предали тебя, что брата потеряла, которого тоже предали, что веры в этом мире никому не осталось у тебя. Только за семью свою и держалась, как за соломинку. Не уйди из Долины – померла бы уже, поверь.

Старушка аккуратно поднялась со своего табурета и подошла ко мне почти вплотную. Её взгляд, как и голос, стал серьёзным, спокойным, и – до странного светлым.

– А сейчас вижу, что надежда в тебе просыпается. Вот здесь, – она коснулась себя пальцем чуть ниже ключицы. – Вера возвращается. Вера в то, что кому-то можно доверять. Но знание об этом пока сюда не добралось, – её палец теперь мягко постучал по виску. – Разум и сердце – вечное противостояние. Хочешь знать, кого из них слушать?

Вопрос был риторический, потому как, не дожидаясь ответа, она продолжила.

– Кто больше чувствует, тому и верить. Разум не болел, когда ты брата потеряла. Разум убивать повел. А когда нож из груди вынули, где болело? Сердце болело, не разум. Ледники свои тоже не в голове понаставила.

Я буквально застыла.

Откуда какая-то деревенская бабка столько обо мне знает? Кто она такая? Что мне сейчас делать с ней? Убить? Или пытать, а потом убить?

– Даже сейчас у тебя разум с сердцем спорят, что со мной делать, – продолжила она, словно читая мои мысли. – Разум твердит: убей. А сердце шепчет: дослушай.

Сжав зубы, с трудом обуздала пробуждающуюся бурю. На мгновение прислушалась к ощущениям и поняла, что она права. До противного.

– Радость, счастье, грусть, преданность, тоска, страдания, любовь – все это рождается только в сердце. Вот его и слушай, если счастья в жизни хочешь. Пойдешь за разумом, – она сделала глубокий, полный печали вздох. – Оооох…

– Что будет?

И почему я вообще спрашиваю? Она же явно несет какой-то бред.

– А ничего хорошего не будет, дочь Ш’эренов. Знание – сила. Но сила не всегда есть благо. Она может спасать, а может и сжигать. Это все, что я могу тебе сказать.

– Кто вы? – сделала я ещё одну попытку прояснить для себя ситуацию, хотя уже понимала, что разгадка будет не здесь и не сейчас.

– Не те ты вопросы задаешь, дочь Ш’эренов, – покачала она головой и начала собирать свои украшения. – Ты бы лучше шла, куда собиралась. Тебя скоро искать начнут. А ты правильное дело делать шла. Сердце же ведёт.

– А вы откуда знаете? – вырвалось у меня, больше с досадой, чем с яростью.

– Я суть вижу, – коротко ответила она, не поднимая взгляда. – Так что ты иди, тебе здесь больше делать нечего.

С этими словами она развернулась и пошла прочь, махнув рукой – как будто отпуская.

– Слушайте, вам не кажется, что это наглость? – возмущение тут же вытеснило досаду.

– Кто бы тут меня в наглости упрекал, – старушка все же повернулась ко мне лицом. – Ну что ты хочешь узнать? Кто медальон дал? Так не скажу, права не имею. Откуда знаю всё про тебя? Дар такой, суть истинную видеть. Кто я такая? Зови меня Дэбой, если тебе так легче будет. Убить меня хочешь? Тогда действуй, а не вопросы задавай. Но вымещать злость на себя на мне и на других не надо. Я тебе зла не сделала, – она уперла руки в бока, выпятив груд вперед, словно ожидая тех самых убийственных действий.

Я стояла, глядя на неё, миг, второй… А потом обошла и зашагала прочь.

Она права, бездна, она права!

Она ничего мне не сделала, наоборот, отдала утерянный родовой артефакт. И не обязана на мои вопросы отвечать.

– Стой, – оклик донесся до меня, когда я уже почти вышла из деревушки.

Мой разворот назад получился таким же быстрым, как и первые шаги от Дэбы. Оказалось, она не стояла на месте, а шла ко мне. Идти навстречу я не стала: спокойно дожидалась, пока Дэба сама подойдет.

– Возьми, – в её протянутой руке лежал небольшой вязаный мешочек. – Когда почтишь память, развей это по ветру.

– Зачем? – но мешочек всё же взяла и положила в карман.

Её взгляд стал мягче. Улыбка – почти материнской.

– Когда судьба кого-то забирает, она всегда что-то приносит взамен. Но иногда заигрывается и забывает. Пора вернуть баланс, – Дэба подмигнула и, не дожидаясь моей реакции, зашагала прочь.

А я стояла, понимая, что бессмысленно догонять и что-то уточнять. Не ответит.

***

Звук текущей воды меня всегда успокаивал. Возможно, это связано с маменькой, ведь вода – её основная стихия. А может быть, дело в том, что только вода способна поглощать любую энергию. Вот и сейчас, сидя около ручейка, который приметила ещё с пригорка, я чувствовала такое необходимое мне сейчас умиротворение. События последних дней меня сильно выбили из колеи, даже годы практики самоконтроля не спасали. Слишком много непредвиденного происходило почти одновременно.

Однако сегодня был тот день, когда нужно отгородиться от всего, что происходит вокруг, чтобы погрузиться в самые счастливые моменты жизни и почтить память того, кого уже никогда не будет рядом.

Оглядевшись по сторонам и убедившись в отсутствии кого бы то ни было в обозримом пространстве, я поставила защитный купол и закрыла глаза, чтобы остаться наедине со своими чувствами и воспоминаниями.

Арес…

В памяти я снова вижу его улыбку и глаза, полные жизни и смеха. Прошли годы, а я всё ещё ловлю себя на мысли, будто он вот-вот появится, как раньше – внезапно, с шуткой наготове.

Он был моим защитником. Моим другом. Моим маяком в темноте. Только с ним я могла говорить обо всём: о страхах, мечтах, глупостях и великих планах. Он был моим старшим братом и лучшим учителем – тем, кто сделал меня такой, какая я есть.

– Асти, если ты собираешься так стрелять из лука, то враги точно умрут на месте. Со смеху, – едва сдерживая смех, комментирует он мою позу, едва я встаю в стойку.

Я недовольно поджимаю нижнюю губу, опуская лук. Это явно не то, что хочется услышать после моего горделивого заявления: «Я стану лучшим стрелком Долины!».

– Правда, Асти, это не стойка, а какое-то недоразумение, – не унимается Арес.

И ведь не скажет, как нужно стать, пока я сама не попрошу. Мы давно с ним условились, что он не дает мне непрошеных советов. Только вот условия про «не смеяться над сестрой» не было, а надо бы.

– Хоррррошо, – сквозь зубы цежу я. – Покажи, как нужно.

– А волшебное слово? – брат перестает смеяться, но глаза сияют смешинками.

– Не расскажу папеньке о твоей ночной вылазке к Сандре, – отвечаю с самой невинной улыбкой.

– Ах ты, маленькая шантажистка, – притворно возмущается Арес, после чего подходит ближе.

Взгляд его становится серьезным, от прежнего веселья не остается и следа.

– Мало иметь зоркий глаз для успешного выстрела. Правильная стойка – половина твоего успеха.

– А вторая половина? – мой голос выдал нетерпение.

– Качество лука, зрение, умение оценить силу ветра, угол направления, сила натяжения тетивы и капелька удачи, – перечисляя, он загибает по одному пальцу левой руки на каждый пункт, а когда они заканчиваются, поднимает большой палец вверх на другой руке.

– Не очень вдохновляет, впрочем, как и всё, что касается обучения.

– Брось, ты всегда схватываешь на лету, – ладонь брата отпускается на мою макушку и треплет волосы.

Его излюбленный жест, который меня очень раздражает. Потом вечно на голове «воронье гнездо». Не дав мне возмутиться, он переходит к делу, и я мгновенно забываю о своих волосах.

– Ноги на ширине плеч, стопы направлены немного в стороны, это обеспечит устойчивость. Ведущую ногу можешь выставить чуть вперед, задняя – под прямым углом к линии прицеливания.

Он говорит и одновременно корректирует мою стойку. Под направляющими движениями его рук моё тело постепенно занимает нужное положение.

– Вес распредели равномерно по ногам, но со смещением на переднюю, чуть согни колени. Прямые ноги не дадут нужной гибкости. Корпус чуть вперёд, – брат слегка надавливает на спину, и я подаюсь вперед. – Таз слегка назад. Это создаст угол для контроля прицеливания. Плечи вверх не поднимай, – шлепок по плечам, которые я тут же опускаю. – Лопатки собраны, но плечи расслаблены. Твои плечи, бёдра и ступни должны образовать прямую линию. Теперь поднимай лук и натягивай тетиву.

Арс отходит на шаг, спереди критически оглядывая композицию взглядом скульптора.

– Ты слишком напрягаешь руку с тетивой, она должна быть расслаблена… Нет же, упорная рука остается прямой, – лёгкий хлопок по согнутому локтю. – Локоть второй руки подними выше уровня плеча. Да-да, вот так. Подбородок чуть вверх и теперь – самое важное.

Он снова рядом и, взяв мою руку, что держит тетиву, отводит её назад так, что я большим пальцем касаюсь щеки.

– Когда только начинаешь учиться стрелять, это помогает держать угол. Не бойся, тетива не заденет твоё прекрасное личико в момент выстрела, если будешь следить за локтем. А теперь… отпускай.

В цель я попадаю раза с двадцатого…

Но с тех пор почти никогда не промахиваюсь. Арс был прав: правильная стойка — половина успеха.

По щеке скатилась невольная слеза, проложив дорожку до подбородка. Арс был ярким пламенем, которое зажигало каждый мой день. Я не знаю, что с нами происходит после смерти. Не знаю, есть ли вообще что-то другое, когда здесь приходит конец. Но так хочется верить… верить, что ему хорошо.

Ты верил, что близкие не оставляют нас после смерти навсегда, что раз в год они слышат все, что мы им скажем.

И я говорю тебе:

– Я помню, как мы смеялись над пустяками, как ты всегда умел найти свет даже в самых тёмных моментах. Ты был самым близким, самым родным. И теперь, когда тебя нет – нет и меня. Та я, которая умела быть счастливой, умерла вместе с тобой. И знаешь, время ни хрена не лечит. Оно лишь учит жить с этой болью.

Из горла вырывается всхлип, но пока мне удается его подавить:

– Мне так не хватает твоего голоса, твоего смеха, твоей поддержки. Тебя!.. – голос срывается, и слова начинают путаться с рыданиями. – Я помню, как мы мечтали о будущем, как обсуждали, кем станем, какие приключения ждут впереди…

Боль в груди, будто почувствовав, что сейчас её не запихивают поглубже, вышла на свободу, вынуждая тело встать на четвереньки, чтобы хотя бы сделать вдох. Слёзы уже непрерывным потоком горя текут по щекам, застилая глаза. Трясу головой, стараясь отогнать страшные картины, что всплывают в сознании, и пытаюсь вновь зацепиться за светлые воспоминания.

Вот Арес радуется моему первому выходу в свет. Сияет гордостью, когда я побеждаю в схватке на мечах какую-то выскочку из знати. Гладит по волосам, пока я горько плачу в подушку по первой любви. А вот он выходит из комнаты, обещая вернуться…

Пятнадцать лет назад он впервые солгал мне. Мы ведь даже не попрощались. Всё, что осталось от моего брата — горстка пепла на мраморном полу во дворце драконов.

– Ты обещал! – кричу срывающимся голосом. – Ты обещал, что вернёшься! Ты не мог так меня обмануть! Кто тебе дал право не вернуться?! – скорбь окутывает, словно тяжёлое одеяло, которое душит меня и лишает сил.

В бессилии и злости я бью, бью, бью кулаком о землю, выпуская боль, что ломает меня изнутри. Веки уже опухли так, что больно моргать, но слёзы и рыдания продолжаются. Плачу до тех пор, пока по телу не прошла судорогой дрожь, лишая сил.

…Не знаю, сколько времени я пролежала на траве, под шум ручейка возвращаясь к спокойствию. Дыхание выровнялось, я снова видела чётко, а через пелену слёз.

Каждый год одно и то же, год за годом…       

Медленно поднимаюсь на ноги, осматриваюсь. Не так плохо, как обычно, даже защитный купол остался нетронутым, словно моя стихия наконец решила сжалиться. На траве виднеются лишь несколько выжженных пятен в тех местах, где мои кулаки встретились с землёй. Ни расколов, ни пепелищ. Пожалуй, это прогресс.

А ведь в первый год… В первый год я спалила свою комнату дотла. От стен остался только каркас. Три дня после того провела у целителей – мазалась снадобьями, пила отвары, глотала горькие капли, которые «помогают расслабиться». Как будто можно расслабиться, когда внутри всё кричит от боли. Папенька тогда был против моего возвращения на фронт. Уговаривал, даже маменьку подключил – бесполезно. Я не желала никого слушать. Я хотела сражаться. Хотела видеть боль в чужих глазах, а не в своих. Более того, на моей стороне были целители, которые уверяли, что выплеск горя на врагов поможет мне справиться с потерей. Как же они ошибались!

Первые три года я не могла ни дышать, ни думать, ни нормально функционировать. Я просто существовала в состоянии постоянной агонии, упиваясь местью, но легче не становилось. Боль стала частью меня. И жить, как это было «до того», больше не получалось. Да я и не стремилась.

…Прозрачная вода ручья приятно холодит кожу, смывая следы слез. Поразмыслив, обращаюсь к водной стихии, и она, что удивительно, откликается на зов: тонкие струйки поднимаются вверх, сплетаются и формируют шар, размером с колесо повозки. Приподнимаю его так, чтобы он оказался надо мной и… шар с шумом обрушивается вниз, обливая меня с головы до ног. Выдыхаю.

Вот теперь точно успокоилась, можно переходить к последнему этапу.

Вытягиваю руки вперёд, и между ладонями загорается огненный жасмин – яркий, пылающий, как когда-то свет в глазах моего брата. Немного любуюсь цветком, слыша его тихое потрескивание. Потом шепчу:

– Я скучаю по тебе.

Чуть пружиню запястья и отпускаю его. Цветок поднимается в воздух: сначала медленно, будто не хочет улетать, потом всё быстрее, пока не исчезает за облаками. С детства я так передавала брату весточки, потому что знала: огонь его найдет, где бы он ни был. Теперь этот ритуал стал для меня единственным способом говорить с ним.

Уже собираясь уходить, вспомнила о мешочке от Дэбы. Достав его из кармана, ослабила шнурок и, перевернув, провела вдоль ручья рукой. Из мешочка посыпалась какая-то цветная пыль. Но она не полетела по ветру и не упала в воду. Крупинки пыли собирались вместе в воздухе в шар, который становился все больше и больше.

И откуда столько пыли в таком маленьком мешочке?

Тем временем шар начинает меняться: расплывается, перетекает – и превращается в птицу. Цветную, полупрозрачную, как весенний рассвет. Она взмывает в небо, стремительно набирая высоту, и исчезает за облаками – там же, куда улетел жасмин.