Глава 9 · Первый опыт

Я сидел в столовой комнате или зале за столом, сервировку которого для завтрака заканчивала горничная. Это будет мой первый завтрак в новой квартире, до этого я был в ней только один раз, забежав после свадьбы перед отъездом в имение.

Вчера я приехал в столицу, где должен был решить несколько важных вопросов. Две недели назад внезапно закончился мой медовый месяц. Машенька с родителями прожили в Курковицах еще неделю и, получив от меня известие, что в ближайшее время я буду сильно занят на службе, решили поближе познакомиться с полученным в подарок домом в столице и квартирами. Об этом они уведомили меня с телеграфа железнодорожной станции, отправляясь в Санкт-Петербург. Поэтому, прибыв из Гатчины в столицу, я отправился в свой новый дом.

Что я могу сказать, при более внимательном знакомстве с недвижимостью – дом и квартиры поражали. Я в имении в основном пользовался кабинетом и спальней, иногда в библиотеке засиживался. В Гатчине в моем распоряжении была одна комната, в центре – личный кабинет и комната для совещаний. Мне как бы больше и не надо было. А здесь четырехэтажная громадина, квартира из четырнадцати комнат. Куда их столько?! А через площадку квартира тещи с тестем и тоже из четырнадцати комнат, не считая кухни и подсобок.

Когда меня вчера восторженная жена водила по комнатам, мне оставалось только восхищенно ахать и охать. Больше всех была довольна Нина Викторовна. После Дальнего Востока оказаться в столице. Вновь окунуться в светскую жизнь. Тем более неделю назад был объявлен указ императора о назначении тестя членом Военного совета Военного министерства с присвоением ему звания генерала от инфантерии.

В общем, сплошная лепота. Шикарные квартиры. Удачно вышедшая замуж дочь. Неплохие служебные перспективы мужа и зятя. Что еще для любящей матери и жены нужно. Дошло уже даже до того, что за вчерашним обедом-ужином мне объявили, что Беневские-старшие решили продать одно из своих имений, доставшееся по наследству Нине Викторовне. На вырученные деньги прикупить землицы у княгини Трубецкой. Елизавета Эсперовна из-за полного отсутствия знаний по ведению сельского хозяйства своими требованиями и непомерными тратами довела дела своей усадьбы Елизаветино до ручки и начала потихоньку распродавать земли и имущество.

Об этом мне еще три года назад мой «золотой» управляющий сообщал и намекал, что желательно бы расширить наши, точнее мои, земли. Но мне тогда деньги нужны были на дела с Мадсеном, поэтому покупку земли и расширение хозяйства я отменил. А сейчас почему бы и нет. Тем более не мои деньги. А вот от постройки нового дома я Беневских отговорил, сказав, что моих двух домов в Курковицах и Калитино нашим семействам хватит, а сэкономленные деньги лучше Сазонову отдать. Тот найдет, куда их вложить для развития «колхоза» и получения маржи.

Предварительная договоренность с княгиней была достигнута, и в ближайшие два-три месяца Беневские планировали провернуть данную операцию с недвижимостью. Сыну Ивану оставалось в наследство еще одно имение, где тот уже начал проводить экономические эксперименты по созданию «коммуны», а всё купленное у Трубецкой отойдет Машеньке.

Наконец дождавшись, когда горничная подаст на стол омлет, нарезанную ветчину, домашние булки, свежее сливочное масло и сливки, в гордом одиночестве я приступил к завтраку. Времени было еще только семь утра. Как я уже узнал, Беневские вставали к восьми, завтракали в девять. Но мне уже в восемь часов надо было быть у Зубатова. Тот был ранней пташкой, да и работал сейчас образцово-показательно, чтобы закрепить за собой полученное место начальника столичного охранного отделения.

На сегодняшний вечер был запланирован захват ячейки социалистов-революционеров. С Рейли пришлось поработать вдумчиво и продолжительно. Этот еврейский поц цеплялся за жизнь и сдаивал информацию очень медленно, даже под пытками. Первичную информацию, которую он слил в первый допрос, изобразив страх, необходимо было перепроверить, и вот тут Шлома показал себя достойным и стойким противником. Если себя и погибших пособников он сдал сразу, то дальше разговаривал очень неохотно, но всё же говорил.

По великому князю Владимиру Александровичу удалось из Сиднея выбить, что тот несколько раз встречался с английским послом Чарльзом Скоттом, и там обсуждался вопрос о восшествии князя на российский престол в случае гибели еще Александра Третьего и всех наследников по его линии.

Обсуждая эту информацию с Николаем, мы пришли к заключению, что с его дядей надо что-то делать в плане его дальнейшей жизнедеятельности. Причем неофициально и желательно, чтобы никаких нитей к императору не тянулось. Проще всего было пристрелить Владимира Александровича, да и дело с концом. Если стрелять от Петропавловской крепости, то до подъезда его дома метров шестьсот будет. Выстрел, конечно, сложный, но не запредельный. Можно и другую лежку подобрать. А потом пускай ищут неизвестного убийцу. Но в киллера императора Всероссийского мне что-то не захотелось превращаться, поэтому предложил Николаю поступить с дядей так, как он пытался поступить с ним. Есть же у нас революционеры со взором горящим и пылающим сердцем. Тем более ничего нового Владимир Александрович не придумал.

Жил в свое время и совсем недавно инспектор секретной полиции Отдельного корпуса жандармов подполковник Судейкин Георгий Порфирьевич. Занимался он агентурной работой в среде революционеров и смог завербовать одного из руководителей Центральной группы партии «Народная воля» Дегаева Сергея Петровича, который принимал участие в подкопе на Малой Садовой, чтобы взорвать Александра Второго.

В общем, этот Дегаев выдал властям многих народовольцев, в том числе Веру Николаевну Фигнер, фактически поспособствовав ликвидации «Народной воли» в начале восьмидесятых прошлого века. Потом был разоблачен народовольцами как провокатор и, чтобы оправдать себя, организовал убийство своего куратора Судейкина, после чего сбежал в Новый Свет.

Это была официальная версия. Неофициальную я услышал от Ширинкина, который узнал подробности от Черевина, который в те времена занимал должность товарища министра внутренних дел и некоторое время исполнял дела шефа жандармов. Так вот, по словам Петра Александровича, «Судейкин поручил Дегаеву сформировать отряд террористов, совершенно законспирированный от тайной полиции. Сам же хотел устроить фактическое покушение на свою жизнь, причем должен был получить рану и выйти в отставку по болезни. Немедленно после отставки Судейкина Дегаев должен был начать решительные действия: убить графа Толстого, великого князя Владимира и совершить еще несколько более мелких террористических актов. Ужас должен был охватить царя, необходимость Судейкина стала бы очевидной, и к нему обязательно должны были обратиться как к единственному спасителю. И тут Судейкин мог запросить, что душе угодно…»

Но наполеоновские планы Судейкина закончились крахом. Основная его ошибка заключалась в том, что он вербанул Дегаева на страхе за судьбу его жены, попавшей в руки полиции вместе с ним. Коварный Судейкин предоставил супругам кратковременное свидание, и стремление сохранить семейное счастье перевесило партийный долг. Но как только супруги оказались в недосягаемости Судейкина, то сдали его со всеми потрохами.

Такой ошибки мы совершать не будем. И нам нужен в среде революционеров либо совершенно циничный агент, но здесь есть вероятность двурушничества, либо пламенный антитеррорист, готовый рвать революционеров за идею. Лучше всего, конечно, симбиоз таких личностей. И желательно этого агента найти самостоятельно, не оформляя на бумаге.

Насколько помню из прошлого-будущего, по мнению историков, разобраться, где кончалась полиция и начинались революционеры, было очень трудно. По сохранившимся документам Охранного отделения, при том что огромная их часть погибла, исследователи взаимоотношений охранных отделений и революционеров вывели заключение, что в конспиративных кружках и партиях всех политических направлений секретных сотрудников охранки насчитывалось от пятидесяти до семидесяти пяти процентов всех участников. Не зря во время Февральской революции «возмущенный народ» отчего-то первым делом бросился поджигать здания Московского и Петроградского охранных отделений. Хотя, если рассуждать логично, подавляющее большинство простых обывателей понятия не имело, по каким адресам пребывают эти конторы без вывесок.

Так что по поводу агента пока велась работа. Негласная, и только мною. Даже Ширинкин ничего не знал. А к Зубатову я напросился на встречу, чтобы уточнить материалы по тем лицам, которые ожидались на встрече ячейки. Захват же будет производить отделение Аналитического центра, специально заточенное под эти действия. Еще одно отделение тренировалось больше как армейский спецназ. Незаметно пришел, незаметно ушел, а почему там потом всё взорвалось?! Да кто же его знает.

– Тимофей Васильевич, очень рад вас видеть. Проходите, присаживайтесь, – начальник столичного охранного отделения поднялся из-за стола и с радушной улыбкой указал рукой на стул.

– И я рад вас видеть, Сергей Васильевич. Что по моей просьбе? – приклеив улыбку на лицо, спросил я Зубатова, присаживаясь.

– Всё, что мог, собрал. К сожалению, информации в столичном архиве маловато, но двоих знаю лично. Итак, начнем, – коллежский советник раскрыл папку у себя на столе. – Как вы знаете, при отработке связей Азефа в революционной среде под моим руководством были разгромлены ячейки «Союза социалистов-революционеров» в Петербурге, Москве, Тамбове, Киеве, Воронеже. Однако, как выяснилось, взяли мы не всех, отнюдь не всех. Работа продолжается, и ваша информация может сильно помочь в этом вопросе.

– Сергей Васильевич, я же вам сообщил, что у меня есть сведения о том, что сегодня вечером состоится встреча группы эсеров, причем некоторые из них подозреваются в организации совместно с Азефом покушения на царский поезд. Эта информация получена сотрудниками Аналитического центра, операцию по захвату заговорщиков будут также проводить сотрудники центра. После первичного допроса все задержанные будут переданы вам, – я улыбнулся пытавшему скрыть недовольство Зубатову. – Сергей Васильевич, с учетом того, что деятельность некоторых подозреваемых подпадает под действие статей о преступлениях против священной особы государя императора и членов императорского дома, его императорское величество поручил провести данную операцию сотрудникам Дворцовой полиции и моего центра. Поверьте, никакого перетягивания одеяла на мою службу не будет, как и какой-то конкуренции. Просто так сложились обстоятельства. А я и генерал Ширинкин всегда открыты к сотрудничеству и взаимовыгодному диалогу.

– Я всё понял, Тимофей Васильевич. Со своей стороны также готов к взаимовыгодному сотрудничеству, – Зубатов мягко улыбнулся и вежливо склонил голову.

«Ох уж эта конкуренция между службами и взаимные политесы. Как же я их не любил в прошлой жизни. А здесь придется учиться, иначе сожрут и не поморщатся. Тут и Николай не поможет! Ладно, сегодня Зубатов получит много плюшек, так что надо будет намекнуть в конце операции про образовавшийся должок», – подумал я про себя, вопросительно смотря на будущего должника.

Тот будто понял мой взгляд и достал из папки несколько скрепленных листков.

– Из предоставленного вами списка я бы поставил этого человека на первое место. Итак, Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, пятьдесят шесть лет, родилась в дворянской семье Вериго в Черниговской губернии. Получила домашнее образование. Окончила женскую гимназию. Помогала отцу в подготовке освобождения крестьян, открытии школы, библиотеки, ссудо-сберегательных касс. В шестьдесят восьмом вышла замуж за помещика Брешко-Брешковского. В семьдесят четвертом году приняла участие в «хождении в народ» в сельские уезды Киевской, Херсонской и Подольской губерний. Была арестована, проходила по «Процессу 193-х», приговорена к пяти годам каторги, с последующей ссылкой. Прибыла на Карийскую каторгу в семьдесят восьмом, в восемьдесят первом году вместе с народниками Тютчевым, Ливневым и Шамариным совершила побег из поселения, но была поймана. За побег получила дополнительно еще четыре года каторги… – Зубатов многозначительно покачал головой. – Десять лет назад после окончания ссылки была приписана к крестьянскому сословию, получила паспорт с правом проживания по всей Сибири. По случаю коронации императора подпала под амнистию, но без права пребывания в столице и в Москве. Так что если она действительно будет сегодня на встрече, то нелегально. Было бы удачно ее на этом прихватить.

С этими словами Зубатов передал мне листки. Сверху была старая фотография, с которой на меня смотрела женщина лет тридцати с жестким и волевым лицом.

– Да уж, активная и идейная женщина. Больше четверти века в революционном движении. Судя по всему, каторга ее не успокоила, – я невесело усмехнулся.

– Судя по всему, нет. И вряд ли что ее успокоит. Ее бы энергию да в мирное русло. Лучше бы отцу да мужу помогала вести хозяйства. Нет, надо, отринув всё личное, нести свободу, равенство и братство в крестьянские массы. Как будто тем это надо?! – Зубатов зло усмехнулся. – Любому крестьянину землицы бы побольше да налогов платить поменьше. И чтобы община крепкой и дружной была. Вот и всё их братство. Равенства им не надо, да и свободы без земли тоже.

– С таким выводом, Сергей Васильевич, полностью согласен. Но давайте дальше по списку.

– На второе место по неблагонадежности я бы поставил Григория Андреевича Гершуни. С этим скользким и относительно молодым человеком я знаком лично. И не скажу, что остался довольным этим знакомством, – Зубатов как-то презрительно фыркнул. – Родился Герши-Исаак Гершуни в семидесятом году, в еврейской семье. В двадцать пять лет умудрился поступить на фармацевтические курсы Киевского университета. Сразу же активно окунулся в студенческое движение. В девяносто шестом году был первый раз арестован, но быстро освобожден. В девяносто девятом перебрался в Москву, работал провизором. Азеф в прошлом году дал по нему информацию, что Гершуни организовал нелегальную типографию. Мы произвели ее арест, но наш Герши на допросах всячески отрицал свою связь с революционерами.

Начальник охранки замолчал, будто бы собираясь с мыслями.

– Понимаете, Тимофей Васильевич, у наших революционеров есть как бы неписаный кодекс чести. По нему, если ты являешься членом революционной организации, отрицать это на следствии как бы нельзя. Ты должен взойти на свою Голгофу и там быть распятым. Гершуни выбрал другой путь, и это меня пугает.

– Почему? – поинтересовался я.

– Нам не удалось собрать доказательной базы о причастности Гершуни к типографии. Поторопились, надеясь на признание, и просчитались. Гершуни пришлось отпустить, и тот сразу перешел на нелегальное положение. За полтора года он отметился в Петербурге, Нижнем Новгороде, Самаре, Саратове, Уфе, Воронеже, пытаясь объединить разрозненные организации социалистов-революционеров в единую партию. А напугало меня то, что, когда в этом году мы арестовывали эти ячейки, многие из подозреваемых отрицали свою причастность к революционному движению, и их приходилось отпускать… – Зубатов достал из папки еще несколько листков и протянул их мне.

Я взял их в руки, а рассмотрев, понял, что здесь информация на двух человек.

– Сверху Гершуни, следующий Николай Иванович Ракитников, шестьдесят четвертого года рождения, из крестьян. В восемьдесят пятом году закончил юридический факультет столичного университета и в том же году вступил в партию «Народная воля». Через два года был арестован и сослан на четыре года в Вологодскую область. По окончании ссылки поселился в Саратове, работает в земстве. Организовал в Саратове объединенную группу социалистов-революционеров и социал-демократов. Когда эта группа была арестована, единственный из всех ушел в полный отказ, – Зубатов поднял вверх указательный палец правой руки. – Показаний против Ракитникова никто из остальных членов этой группы не дал. Пришлось Николая Ивановича, как и Гершуни, отпускать. После этого тот сразу же стал нелегалом и пропал из нашего вида. Вот такая стала складываться тенденция. И она мне не нравится.

– В нашем случае, Сергей Васильевич, я гарантирую, что доказательства для судебного разбирательства будут, даже если все будут молчать.

– Хочется в такое верить, – мой собеседник нервно поправил ворот рубахи. – По остальным информации мало.

– Сергей Васильевич, а Серафима Клитчоглу не дочь ли директора Амурского пароходного общества статского советника Клитчоглу?

– Да, это она. А вы что, знакомы?

– Со статским советником да, а вот дочь не видел. Н-да, дела.

– Вы правы, Тимофей Васильевич, жалко, что у достойных родителей такие дети вырастают.

– Влияние студенческой среды? – понимающе улыбнулся я.

– Оно самое. В девяносто третьем стала слушательницей историко-филологического отделения женских курсов в столице и сразу примкнула к народовольцам. В девяносто седьмом поступила в Медицинский институт и примкнула к эсерам. Занималась революционной агитацией среди молодежи, хранила и распространяла нелегальную литературу. За это была арестована три года назад и выслана в Саратов под гласный полицейский надзор, где и должна находиться. Вот материалы на нее, – с этими словами Зубатов передал мне очередную стопку листов.

– Что по последнему фигуранту? – поинтересовался я, беря их.

– Езерская, урожденная Казанович Лидия Павловна, тридцать пять лет, из дворян Могилевской губернии. Зубной врач, имеет зубоврачебный кабинет в Петербурге. Насколько я понимаю, именно там и будет проходить встреча?!

– Вам не откажешь в проницательности, Сергей Васильевич. Надеюсь, вы не отправили кого-нибудь из филеров проверять адрес? – спросил я, холодея в душе.

– Была такая мысль. Но пока еще не знаю профессиональные возможности столичного филерского отряда. Операция ваша, так что, я думаю, там агенты Дворцовой полиции работают. Я прав?! – с улыбкой поинтересовался Зубатов.

– Правы, и спасибо за ваш профессионализм. А теперь давайте договоримся, где вечером вы выставите своих людей и будете сами. Свои распоряжения до подчиненных доведете как можно ближе к началу операции, – строго произнес я.

– Понял, Тимофей Васильевич. Если бы мы были в Москве, я бы поручился за своих людей. Здесь пока таких слов я сказать не могу. Изучаю пока, кто чем дышит.

– Господин полковник, группа к штурму готова, – почти шепотом доложил мне тихо подошедший к двери квартиры Ромка.

– Приступайте, хорунжий! И не забудьте, что там, вернее всего, находится динамит, – так же тихо ответил я Селивёрстову.

Ромка успокаивающе улыбнулся мне, лихо козырнув, четко развернулся кругом и направился по лестнице вниз к выходу из подъезда, где его дожидались закрытая карета и четыре бойца штурмовой группы. Возничий был одет как обычный «шофер» экипажа с двумя лошадиными силами, а вот бойцы внутри транспортного средства для начала ХХ века были экипированы несколько необычно.

Я посмотрел в спину уходящего Ромки и подумал, что если бы сейчас в темном подъезде он встретился бы с кем-нибудь из жильцов дома, то сердечный приступ для квартиросъемщика был бы обеспечен.

Все члены штурмовой группы, да и другие бойцы антитеррористического отделения Аналитического центра, задействованные в этой операции, были одеты в защитные куртки и брюки черного цвета, короткие сапоги, также черные. На голове шлем, напоминающий «Сферу», или «Специальный титановый шлем образца 1981 года – СТШ-81».

Конструктивно он был очень прост – три профилированных бронеэлемента, толщиной три миллиметра каждый, которые вставляются в соответствующие карманы внутреннего чехла шлема, выполненного из нескольких слоев шелка, снаружи шлем покрыт внешним тканевым чехлом черного цвета. На голове шлем фиксируется при помощи ремня с кожаной чашкой, закрепляемой на подбородке. Единственное отличие от шлема из будущего – вместо титана используется сплав Чемерзина.

Помимо шлема на бойцах подразделения надеты бронежилеты с защитой паха, наколенники с налокотниками, куртка и брюки имеют дополнительные съемные защитные элементы на бедрах, предплечьях и плечах. Здесь также использовались профилированные бронепластины Чемерзина, что делало снаряжение достаточно дорогим. Точнее, очень дорогим. Правда, пару месяцев назад я подкинул Авениру Авенировичу идею многослойных дисперсно-керамических броников на основе карбида бора или карбида кремния. Теперь он весь в опытах, старается сделать дешевую, легкую и прочную защиту от пуль и осколков.

Лица у бойцов закрыты масками черного цвета с прорезями для глаз и рта. На предплечьях эмблемы Аналитического центра с белыми Адамовыми головами. На груди небольшая, а на спине большими буквами надпись того же цвета: «Полиция». На бедрах прикреплены открытые кобуры с пистолетами. Вот и представьте, что встретились с таким монстром в темноте.

В общем как в том анекдоте, когда молодой боец спецназа впервые натянул на себя обмундирование, всё положенное снаряжение, взял в руки оружие, посмотрел в зеркало и обделался.

Я усмехнулся про себя и, закрыв дверь в квартиру, направился в комнату, откуда через окно можно будет наблюдать за штурмом зубоврачебного кабинета госпожи Езерской. Время еще было. Карета должна была объехать квартал, и только после того, как она подъедет к двери стоматологического кабинета, бойцы пойдут на штурм.

Пять дней назад Рейли сдал кабинет Езерской как склад динамита, который был закуплен через него. Лидия Павловна была запасным вариантом «товарища Григория», в случае если вдруг покушение Азефа провалится. Когда это произошло, Рейли встретился с Гершуни, снабдил того деньгами и информацией, поручив организовать новое покушение на Николая Второго и его семейство.

О том, что сегодня у Езерской в кабинете состоится встреча, узнали три дня назад, когда выставленное наблюдение в выходящем от Лидии Павловны человеке опознало студента Каляева Ивана Платоновича, вообще-то сосланного в Екатеринослав под гласный надзор. Его взяли, как нарушившего полицейский надзор. Плюс к этому у студента оказался поддельный паспорт. А потом Каляева пришлось жестко колоть в одном из полицейских участков. Но всё, что он знал, – это только то, что Гершуни собирает в столице активных социалистов-революционеров. А сегодняшняя встреча у Езерской будет посвящена приезду Брешко-Брешковской, которая должна будет войти в Центральный комитет партии социалистов-революционеров.

Чтобы не насторожить эсеров, из участка через одного из агентов Дворцовой полиции, сыгравшего уголовника, якобы сидевшего в предварительной камере с Каляевым, Лидии Павловне была отправлена записка, в которой Иван сообщал, что попался за нарушение «Положения о полицейском надзоре» и его должны выслать назад в Екатеринослав.

Другой сотрудник сходил на прием к Езерской с зубной болью. Благодаря обоим агентам была нарисована схема помещений, где Лидия Павловна осуществляла прием посетителей и проводила лечение. Также были получены чертежи помещений, арендованных зубным врачом – революционером.

На полигоне была создана похожая конфигурация и прошла отработка штурма и захвата террористов с использованием свето-шумовых гранат и револьверов с резиновыми пулями. Данные вундервафли были сделаны под моим руководством в оружейных мастерских Ораниенбаумской офицерской стрелковой школы.

За основу травмата взял небольшой револьвер Smith & Wesson Model 2 по прозвищу «Baby Russian» с сосковым спуском без предохранительной скобы и со стволом длиной три с половиной дюйма. Гильзу патрона оставили той же, пули из средней по твердости резины различной конфигурации сделали на заводе «Треугольник». Навеску пороха значительно снизили. Опытным путем пришли к тому варианту, который теперь стоял на вооружении данной группы «полицейского спецназа».

С гранатами еще проще. Магний плюс селитра в картонный цилиндр. Терочный взрыватель, и граната готова после экспериментов с весом и составом заряда. Нашу в школе офицеры назвали «Удар». Кроме этих средств на тренировках еще использовали пару щитов производства Чемерзина, державших винтовочную пулю в упор.

Кстати, от Мосина пришли десять образцов пистолетов-пулеметов, разработанных Мосиным – Фёдоровым – Токаревым – Дегтярёвым под маузеровский пистолетный патрон. Когда я увидел это… Честно говоря, слов не было. Вместо нормального пистолета-пулемета Судаева, схему которого я рисовал для Фёдорова, получилось какое-то… В общем, больше всего это изделие напоминало пистолет-пулемет Калашникова сорок второго года.

Правда, опробовав его, остался доволен хотя бы тем, что лучшего пока не было во всём мире. Да и ручка впереди, как у будущих автоматов Томпсона, позволяла эффективно вести прицельный огонь до двухсот метров. Также к достоинству этого образца можно было отнести малый вес и габариты оружия, особенно со сложенным прикладом, простоту неполной разборки, магазин на тридцать патронов, возможность вести одиночный огонь и очередями. Недостатки: большое количество осечек из-за высокого темпа стрельбы, стоимость и сложность изготовления.

Но каково же было мое удивление, когда в этот пистолет-пулемет буквально влюбился Николай. Стволы трех образцов были им расстреляны в хлам, а количество сожженных патронов приближалось к десяти тысячам. Все-таки не зря в моем прошлом-будущем Николай охотился на галок, кошек и собак в Царском Селе. Видимо, у него такой релакс был! Здесь же император крошил на дворцовом полигоне мишени из пулеметов Максима и Мадсена, а теперь дорвался до пистолета-пулемета, который пока даже не имел названия. Четыре автора – это многовато для аббревиатуры имени оружия. В общем, расстреляв десяток магазинов, Николай Александрович становился каким-то умиротворенным, даже если цели были не особо точно поражены. Маньяк оружейный! Или стрельбы?!

Мои мысли прервала появившаяся карета. Как только она поравнялась с дверью в помещение стоматологического кабинета, кучер, остановив лошадей, соскочил на тротуар и застыл от двери с правой стороны, держа в руках кувалду. Из кареты выскочила четверка бойцов и, прижавшись к стене, застыла цепочкой с револьверами в руках с левой стороны от двери.

Судя по всему, Ромка, который стоял в цепочке первым, скомандовал: «Штурм». Кучер нанес удар кувалдой, вынося замок. Дверь распахнулась вовнутрь. Ромка, встав на колено, одной рукой удерживаясь за косяк двери, другую руку с оружием вывел вперед в направлении коридора. Быстро заглянув внутрь, встал с колена и, пригнувшись, проник внутрь. Следом за ним просочились остальные бойцы.

Я закрыл глаза, мысленно представляя, как сейчас будут действовать бойцы. Ромка и второй номер уже проконтролировали коридор. Третий и четвертый номер забрасывают гранаты в комнату, где у Езерской что-то типа приемной и комнаты отдыха. В этой комнате, вернее всего, сейчас и проходит встреча. После гранат бойцы врываются в комнату, растекаясь по стенам и контролируя эсеров. Потом тройка и четверка по такой же схеме проверяет следующую комнату. В это время первая пара пакует находящихся в первой комнате. Для этого у бойцов были усовершенствованные зубчатые наручники, также изготовленные в мастерских офицерской школы в Ораниенбауме.

Эту тактику штурмовой группы, которую мы наработали на полигоне, можно было обозначить акронимом, повторяющим сокращенное наименование Специальной авиадесантной службы Великобритании (SAS – Special Air Service), где также работали четверками: скорость, агрессия и сюрприз. Ее решили применять при любом штурме, когда главная задача состоит в нейтрализации преступников за счет внезапности, стремительности и огневой мощи, а также сюрприза в виде светошумовых гранат.

В целом, с военной точки зрения, наиболее предпочтительна при динамичном штурме тактика «массированной атаки», когда для приобретения контроля над объектом в него врывается как можно больше штурмующих, подавляя огнем обороняющихся. Но для полицейских операций четыре человека оказались оптимальным вариантом, поскольку большее количество штурмующих в одной комнате создавало помехи для самих себя. Ромка же сегодня лично возглавлял четверку захвата, так как это была наша первая боевая операция. Сам бы пошел, но уже по должности и званию не положено.

Вторя моим мыслям, в одном из окон помещений, арендуемых стоматологом-революционеркой, полыхнула вспышка, а потом докатился приглушенный грохот. Я распахнул окно и прислушался. Буквально секунд через десять раздались четыре выстрела, потом взрыв гранаты и тишина. «Кучер», прислонив к стене ручку кувалды, достал из кармана револьвер и прошел внутрь. Через полминуты он вышел и показал знак «Ок».

Я в сопровождении еще одной четверки бойцов покинул квартиру и через имеющуюся в доме арку вышел к месту операции. Пара прохожих, увидев нас, резко развернулись и быстро, чуть ли не бегом направились туда, откуда только что пришли.

Проводив их глазами, усмехнулся про себя: «Видать, напугались вида моих казаков. Но далеко всё равно не уйдут. Люди Зубатова перекрыли все подходы к дому, так что задержат и опросят эту парочку».

Войдя в комнату, где всё еще плавал запах взорванных гранат, осмотрелся. Все упомянутые Каляевым лица стояли на коленях со скованными наручниками руками за спиной.

Увидев меня, единственного без маски, женщины начали возмущаться непозволительным поведением в их отношении, но я, не обращая на них внимания, подошел к Селивёрстову, который снимал с одного из казаков бронежилет.

– Что случилось, Лис? – поинтересовался я.

– Да Жила две пули в грудь словил.

– Да не думал я, что баба выстрелит, – пробасил казак из группы захвата с фамилией Жилин.

– Жила, Жила… Я сколько раз говорил на тренировках, что у террориста нет пола и возраста, увидел оружие – бей на поражение. Не важно, кто это, мужчина, женщина, ребенок, – я склонился к нему ближе, разглядев две дырки в ткани бронежилета. – На ладонь бы выше, и ты был трупом, Жила! Надеюсь, больше такой промашки не допустишь. Всё понял?!

– Так точно, ваше высокоблагородие! Не допущу! – казак хотел подняться, но я его остановил, осторожно положив ладонь на его плечо, чтобы не потревожить ушибы от пойманных бронежилетом пуль.

– Господин полковник учит своих подчиненных стрелять в женщин и детей? – с презрительной усмешкой подал голос Гершуни.

– Георгий Андреевич и остальные задержанные, чтобы между нами не возникло каких-либо недопониманий, доведу до вас следующую информацию. Почти восемь лет назад один из представителей группы революционеров, которые должны были убить наместника Дальнего Востока и цесаревича Николая Александровича, убил мою любимую женщину и моего неродившегося ребенка. Сделал он это для того, чтобы досадить мне, так как я сорвал это покушение. После этого я смотрю на революционеров-террористов как на бешеных зверей, которых надо уничтожать. И не важно, какого они пола и возраста. Общество необходимо санировать от этой заразы. Этому я учу своих подчиненных. На ваш террор мы ответим еще большим контртеррором.

– Это незаконно, – подняв голову, произнесла Брешко-Брешковская.

– Екатерина Константиновна, скоро сюда придут следователь и представители охранного отделения. Вот с ними и будете разговаривать о законности. У меня была другая задача, а именно, захватить лиц, готовящихся совершить покушение на жизнь государя императора и членов императорского дома, – по тому, как дернулись трое из пяти задержанных, я понял, что Брешковская, Ракитников и Клитчоглу пока еще не знают о новом готовящемся покушении на императора.

В этот момент ко мне подошел один из бойцов, которые пришли вместе со мной и проводили в это время осмотр помещений.

– Ваше высокоблагородие, в кладовой обнаружено четыре двухпудовых ящика с динамитом. Заряды не слезятся, состояние хорошее. Опасности самоподрыва нет. Но лучше вызвать минеров для их транспортировки, – доложил казак Кротов.

– Принято, Крот. Еще что-нибудь интересное обнаружили? – спросил я бойца, косясь на задержанных.

– Смотрим, ваше высокоблагородие. Необходим полноценный обыск.

– Ладно, как следователь прибудет – проведем и обыск. А пока давайте-ка господина Грешуни и госпожу Езерскую в другую комнату.

Я подошел к врачу и с огорчением произнес:

– Что же вы так, Лидия Павловна?! Вы же врач! Лечить должны, а вы вместо этого в людей стреляете?! – я пальцем ткнул в плечо, где на блузке было небольшое пятно крови.

Езерская дернулась и застонала.

– А представляете, Лидия Павловна, если бы мои люди пользовались не резиновыми пулями? Сейчас бы в плече была дырка. Возможно, и кости бы раздробило. Могли бы и руку отнять. А так только синяк.

– Издеваетесь?! – женщина посмотрела на меня с ненавистью.

– Ну что вы! Как можно! Хочу вас успокоить. Благодаря нашей гуманности, вас повесят целой и здоровой, – я повернулся к Селивёрстову. – Лис, не спи! Давай быстрее этих двоих в другую комнату. Скоро следователь подойдет, а мне еще много узнать от них надо.

Гершуни и Езерскую четверо бойцов по команде Ромки подхватили под руки и, несмотря на стоны женщины, перетащили в другую комнату. Я зашел следом, хлопнул в ладоши и, потирая ладони, произнес:

– Ну что, покойнички, поговорим!