Глава 2

Есения

Смех, голоса, жуткий грохот.

Родители опять притащили кого-то в дом. То ли продолжают праздновать начало Нового Года, то ли заранее встречают Старый. Теперь уже не разберёшь.

Изо всех сил пытаюсь уснуть, ведь завтра в школу, однако шум за стеной такой, что сделать это просто не представляется возможным.

Вымученно вздыхая, поворачиваюсь на спину, натягиваю одеяло до подбородка и какое-то время, лёжа в полутьме, бесцельно таращусь в облупленный потолок.

Как же всё это надоело!

В соседней комнате громко спорят мужчины (если их конечно условно можно так назвать). Судя по контексту, делят они право открыть очередную бутылку, которая в итоге падает на пол и разбивается. Возмущённый возглас моей матери тонет в потоке нецензурной брани, которую «гости» выливают друг на друга. Видимо, таким образом пытаются решить, кто из них больше виноват в произошедшем.

Лезу под матрас и достаю оттуда свой телефон. На ожившем экране светятся цифры — два тридцать ночи, а конца и края творящемуся беспределу нет. Конфликт стремительно набирает обороты. Между собутыльниками начинается пьяная драка.

Поворачиваюсь набок и, подложив ладонь под щёку, устало прикрываю отяжелевшие веки, словно набитые песком.

В такие моменты я мечтаю оказаться где угодно. Лишь бы находиться подальше отсюда и не видеть, не слышать всего того, что здесь практически ежедневно происходит. А ещё в такие моменты я добрым словом вспоминаю бабу Тоню. Царствие ей Небесное. Мы особо не ладили друг с другом, но одно стоит признать: при ней не творился весь этот кошмар. Потому как Антонина Михайловна женщина была довольно суровая и не позволяла устраивать у себя в хате притон. Такая, знаете ли, она у нас была по нраву, что и матери могла мозги хорошенько вправить, и отца-алкоголика вместе с его собутыльниками выгнать на улицу поганой метлой.

Пока Антонина была жива, маленькая я могла спокойно возвращаться домой, а не слоняться по соседям и знакомым в поисках временного пристанища. Могла завтракать, обедать и ужинать, потому как на кухне всегда была еда. Могла сидеть и делать уроки в тишине. Играть с куклами и улыбаться.

Эх... Как же давно это было! Прости меня Михална, только сейчас осознаю, какую ценность ты представляла для меня при жизни.

И как же хорошо, что ты не видишь всю эту мракобесию воочию.

Дверь ударяется о стену и я, распахнув глаза, привстаю на подушке.

— Ты чё тут? — на пороге комнаты, пошатываясь, стоит мать. — У нас гости, а ты забурилась… Сидишь как мышь.

— Я пытаюсь спать, — закрываюсь ладонью от падающего из коридорного проёма света.

— В такую-то рань? — икает удивлённо.

— На часы смотрели, мам? Поздно уже. Мне в школу рано вставать.

— Ммм, — тянет неопределённо, а потом резко начинает ругаться: — От брехливая, зараза! У вас же там эти… В честь праздников. Как их…

— Каникулы закончились. Говорю же, завтра уроки начинаются.

— Ага. Рассказывай давай, овца малолетняя! Лапшу вешать вздумала? Страна отдыхает, а у неё, понимаешь, уроки! — фыркает, качая головой.

— Так десятое число на календаре.

— Вставай, кобыла ленивая! — требует зло, швыряя в меня кроссовок, который каким-то чудом хватает с пола, не потеряв при этом равновесия.

— Мам! — едва увернуться успеваю.

— Таня ведро картошки припёрла. Иди начисть и пожарь.

— Два часа ночи, мам, — опускаю босые ноги на ледяной пол.

— Не мамкай. Вали давай на кухню! Руки в эти… Как это... В ноги. И вперёд. Жрать гостям нечего!

— Мне надо спать.

— Надо ей! Царевишна недоделаная! Ишь, какую лодырюгу вырастила! Помощи от тебя никакой! — причитает недовольно.

— Я не собираюсь обслуживать твоих алкоголиков. Сами режьте свою картошку!

— Совесть-то поимей, наглая морда! — кричит сердито. — Дядя Боря. Тётя Лида. Крёстные вон по твою душу приехали.

— Да какие они мне крёстные…

Просто смешно, если честно. Им до меня вот вообще никогда не было никакого дела. Там одна причина для визита — гланды горячительными напитками залить.

— Подымайся сказала!

— Чё ты с ней сюсюкаешься, Наташ? — рядом вырастает фигура отца. — Быстро встала, Есения, и пошла делать чё сказали! — орёт на меня человек, возомнивший себя главой семьи, давно уже как таковой несуществующей.

Тяжело вздыхая, поднимаюсь с постели. Спорить с ними бесполезно и бессмысленно. Всё равно, будучи в таком состоянии, в покое не оставят. Да и живот, услышавший о картошке, урчит так, что ни о чём другом уже не думается, ведь ела я последний раз позавчера, в обед у Мироновых.

— Чё застыла статуей? — интересуется мать, наблюдая за мной.

— Выйдите, я оденусь, — прошу, потирая глаза.

— Ой божечки-кошечки какие мы стеснительные, да взрослые стали!

— Мам! — смотрю на неё исподлобья.

— Чё мы там не видели-то Господи?! — разглядывая меня, смеётся громко, однако к счастью, дальше эту тему не развивает. Повезло.

Отзываясь на чей-то ор, мать исчезает вместе с папашей за дверью, позволяя наконец скинуть сорочку и нацепить на себя растянутый домашний свитер да старые джинсы.

За пределы своей конуры выползаю медленно и неохотно. Пьяное веселье в зале идёт полным ходом: на столе стоят стаканы и полупустая банка с огурцами, вокруг него шумная компания, и к сожалению, незаметной проскочить на кухню не удаётся. Присутствующие там нетрезвые «гости» тут же переключают внимание на меня.

— О, Сенька!

— А чё такая недовольная?

— Разбудили мы тебя, что ли?

— Иди к нам, мояхорооошая!

— Наташ, пусть девчонка присядет с нами.

Молча, игнорируя вопросы и пожелания, шагаю в заданном направлении. На кухне нахожу упомянутое ведро с картошкой. Набираю в кастрюлю холодной воды, достаю из раковины нож и, усевшись на стул, принимаюсь счищать кожуру.

Надеюсь на то, что меня не тронут, напрасно. Уже через несколько минут часть делегации, прочно заправленная алкоголем, перемещается сюда, потому как там им вдруг становится скучно.

— В каком ты классе учишься, дорогуша? — интересуется та самая крёстная, которая явилась к нам якобы «по мою душу».

— В одиннадцатом, — отвечаю я нехотя.

— О, выпускница?! — удивлённо присвистывает тучный дядя Боря.

— Вот время быстро летит, Наташка! Такая красавица у тебя уже вымахала, а кажись, только недавно пешком под стол ходила.

— Вырасти-то выросла, а толку с неё ноль, — вздыхая, жалуется на меня мать. — Своенравная зараза. Наглая и дюже неуправляемая. Без тормозов.

— Возраст трудный, — разводит руками «родственница».

— В школе ни хрена не учится, бездарь. Одно без конца все жалуются на неё. Вон совет какой-то во главе с директором собирают.

— А зачем ей учиться-то? Моська симпатичная, тело молодое, найдёт себе кого-нибудь.

Меня начинает тошнить от этих разговоров.

— Парень-то чё? Есть?

— Не нужен мне парень, — отзываюсь хмуро.

— Чё это не нужен? Всем нужен, а тебе нет? — хмыкает тётя Люда.

— Я не все.

Смеются.

— Эх, надо быть чуть поумнее, Сенька, — наставляет крёстная. — Вон одноклассница твоя легла под кого надобно, так теперь стала частью зажиточной семьи.

— Ложиться под кого-то я не собираюсь! — ледяным тоном цежу сквозь зубы.

— Это ты напрасно, — тянет дядя Боря. — Вон погляди на Кэт. Живёт себе припеваючи. И ты могла бы.

Ушам своим не верю.

— Вы мне сейчас в пример девушку лёгкого поведения ставите? — поднимаю на него взгляд и стискиваю картофелину в руке.

— Ой, ну зачем так грубо-то, — сально улыбается сосед.

— Она спит с мужчинами за деньги, — напоминаю я ему.

— И ты спать будешь, дорогая, если из школы выкинут, — заявляет мне мать. — Думаешь, на нашей шее вечно болтаться будешь?

— Не буду, поверь.

— Шляешься вон где-то постоянно со своей этой Мироновой. Пробы на вас, небось, уже ставить негде.

— Чего?

Щёки заливает краска и они начинают гореть.

— Толку просто так ноги раздвигать? А тут хоть копеечка.

Где-то здесь моё терпение лопается окончательно.

Стиснув зубы, встаю и в порыве накатившей ярости выплёскиваю в лицо матери ледяную воду из кастрюли. В надежде на то, что хотя бы чуть-чуть да протрезвеет и перестанет говорить эти мерзкие вещи.

Затыкаются все на раз.В кухне повисает неловкая пауза. Только картошка разбегается по полу в разные стороны.

— Ах ты ж зараза такая! — вытираясь, орёт опешившая родительница.

Она порывается схватить меня, но я оказываюсь куда шустрее. Дёрнувшись влево, бегу прочь из кухни, пока мать громко зовёт отца.

— Ты куда это, Сенька?

Пока все они соображают, что к чему, я сломя голову несусь к порогу. Толкаю скрипучую дверь, да так и вылетаю на улицу в летних резиновых тапках и свитере.

Мороз кусает кожу. Метелица слепит глаза.

— Есения! — разносится по деревне разгневанный голос отца.

А я скачу зайцем по сугробам, в которых то и дело утопают ноги. И бегу. Бегу, не останавливаясь.