Глава 22

Возвращаюсь.

Шагаю мимо Аськи на кухню, достаю из ведра большой пакет с мусором. Завязываю его и тащу двери.

Пусть видит: не из-за него на улицу вышла. Я просто пошла выбрасывать мусор.

— Возвращаться — плохая примета, — озадаченно бормочет подруга наблюдая за мной.

— Я тебя умоляю, — закатываю глаза. — Плохая примета только что нарисовалась во дворе собственной персоной.

— И то верно… Удачи, Сень!

Крестит меня, пока я захлопываю за собой дверь.

Так…

Спускаюсь по ступенькам, но сразу из подъезда не выхожу.

Пусть ждёт. Много чести по первому зову к нему бежать! Не заслужил!

Останавливаюсь на втором этаже, подхожу к окну и, оставив мусор у стены, осторожно наблюдаю за Разумовским.

Шкуролюб в этот самый момент покидает салон своего очередного мерседеса. На этот раз белого.

Прямо сцена из кинофильма, не иначе. Сначала открывается дверь, затем появляется он. Одет традиционно в свои брендовые шмотки, подчёркивающие все достоинства спортивной фигуры, однако в целом образ смотрится хоть и дорого, но не слишком вычурно: модные серые джинсы с ремнём, расстёгнутая на пару верхних пуговиц белоснежная рубашка, эффектно сочетающаяся со свежеприобретенным загаром.

Белые кроссовки выглядят так, будто их только что сняли с витрины бутика. Солнцезащитные очки закрывают глаза. На голове — творческий беспорядок, который выглядит так, словно над ним перед выходом поработал стилист.

В руках у Разумовского внушительный букет роз, обёрнутый в прозрачную плёнку. Его он кладёт на капот и становится рядом, оперевшись бёдрами о крыло машины.

Стоит, что-то пишет в телефоне, пока обитатели двора переваривают появление на своей территории невиданного доселе персонажа.

Представительница породы «я же мать» катит по тротуару коляску и, не моргая, неотрывно глазеет на Разумовского. Вечно трындящие старушенции, оккупировавшие обе лавки, нажав на паузу, прервали разговор и таращатся на него как на восьмое чудо света. Мальчишки, игравшие в футбол, замерли и стоят с раскрытыми ртами, пока мяч, перелетевший ограждение, катится по дороге. Девчонки, толпой снимающие танцевальный рилс на площадке, дружно развернувшись, пялятся на Шкуролюба и, улыбаясь, активно переговариваются между собой.

А он, кажется, совсем не замечает этого внимания. Привык к нему настолько, что оно давно стало неотъемлемой частью его реальности.

Отрывается от своего телефона только тогда, когда к его кроссовкам, режущими глаз своей чистотой, подкатывается мяч, за которым тут же подбегает знакомый мальчишка, проживающий в квартире, расположенной этажом ниже.

Разумовский бросает взгляд на часы и что-то спрашивает у пацана. Тот утвердительно кивает и показывает пальцем в сторону подъезда.

Твою ж мать, видимо, подтверждает, что я действительно тут живу.

Кстати, а мой адрес у него откуда? Где взял?

Отпрыгнув от окна, дабы не попасть в поле зрения мажора, касаюсь ладонью перил и раздумываю над тем, какую линию поведения мне выбрать.

Первая мысль, конечно же, связана исключительно с желанием как-то навредить Разумовскому физически. Вторая — эстетически. Мусор же, вот он, у меня под рукой. Даже не знаю, какой вариант предпочтительнее.

Ещё немного поразмышляв на эту тему, решаю, что буду действовать по ситуации.

Одно понимаю чётко: у меня точно есть к белобрысому вопросы и вот это дурацкое волнение, обусловленное выбросом адреналина, не должно помешать мне их задать.

Вздохнув и настроившись на боевой лад, прихватываю пакет и уверенно продолжаю движение вниз.

Уже на финальной ступеньке в подъезд влетает тот самый подросток с мячом.

— О, привет, Сень! На ловца и зверь бежит, — едва в меня не врезавшись, произносит он радостно.

— Сам ты зверь, — притормозив, отзываюсь недружелюбно.

— Там это, ищут тебя, — он кивает на дверь. — Кен с обложки журнала на белом мерседесе.

Бесящее описание, но да, не поспорить: оно подобрано максимально чётко.

— А ты у нас гончая шестёрка, что ли? Пусть бы сам и поискал. Не в лом пресмыкаться перед ним?

— За пятихатку не в лом, — фыркает мальчишка.

— Трындец, — цокаю языком и качаю головой.

— Он передал тебе сообщение.

— И какое?

— Попросил, чтобы ты к нему вышла.

— Ясно.

— Докинешь ещё пятьсот — помогу выкинуть мусор, — предлагает он мне на полном серьёзе.

— Губу закатай!

— А чё?

— Ничё! Щас ты у меня этим мусором по шапке получишь. Гуляй давай, бизнесмен доморощенный, — прогоняю его с пути.

— Ну как знаешь…

Поражённая граничащей с идиотизмом находчивостью Разумовского, направляюсь к выходу.

Нет, это ж надо было додуматься! Дать деньги соседу, чтобы тот выманил меня на улицу!

Там, кстати, потихоньку приходят в себя словившие речевую кому, бабки-сороки. Когда я, поздоровавшись, дефилирую мимо с мусором, у них второе потрясение за вечер случается. Потому как некоторые из представителей ворчливых мамонтов сразу же безошибочно складывают два и два.

— По её душу прынц, что ли? — доносится вслед догадка одной из них.

Моя очередь фыркать.

Тоже мне принц недоделанный!

Красивый фантик. Не более того.

Стоит, таращится на меня пристально, пока я, состроив невозмутимую мину, прохожу мимо, лишь на несколько секунд попадая в облако манкого парфюма.

Лёгкой джазовой походкой от него ухожу я к бакам. Закидываю туда мусор, достаю влажные салфетки из кармана, протираю руки и подумываю над тем, чтобы свинтить в другую сторону, проигнорировав нашего гостя.

Но нет. Я же нормальный человек.

Да и разыгравшееся, любопытство сбежать не позволяет.

Возвращаюсь к машине. Подхожу к блондину и, скрестив руки на груди, встаю напротив.

С пол минуты мы молчим. Тупо стоим и смотрим друг на друга.

— Можно было без цирка обойтись, Разумовский? Весь двор на нас пялится, — вслух отмечаю этот дико раздражающий факт.

— А как ещё поговорить с тобой? — высказывает он мне недовольно.

— Поговорить? — выгибаю бровь.

— Как самочувствие, Есения? — интересуется в ответ.

Воу! Е С Е Н И Я.

Прям слух режет. Как в тот самый первый раз, когда назвал по имени.

— Самочувствие и настроение было прекрасным. До твоего появления, — добавляю язвительно. — Теперь отчего-то подташнивает...

Он явно собирается грязно пошутить по этому поводу, но вовремя тормозит себя и, едва приоткрыв рот, тут же благоразумно его закрывает. Что ему абсолютно несвойственно.

— Ты о моём самочувствии приехал спросить?

Вот уж верится с трудом.

— В том числе, — кивает, — но вообще я здесь по другой причине, — забирает цветы с капота. — Хотел перед тобой извиниться, — огорошивает и удивляет одной единственной фразой.

— Ты.... Извиниться передо мной, — повторяю с сомнением. — Ничего не путаю, нет?

— Ты ведь меня услышала.

— Да я просто в шоке, Разумовский! Вот думаю, это поднос так подействовал? Или ты ударился головой о доску для сёрфинга? А может, на островах тебя укусило какое-то экзотическое насекомое и ты заболел? Бредишь однозначно. Температура есть? Ну-ка, — касаюсь ладонью его лба в том самом месте, где ещё недавно красовался поставленный мною синяк. — Да. Горячий, — подтверждаю свою теорию.

— Я предлагаю тебе перемирие, — убирает руку ото лба, но вместо того, чтобы отпустить её, ловко перехватывает мои пальцы своими, и я, не ожидавшая чего-то подобного, замираю в ступоре. — Тебе не кажется, что всё зашло слишком далеко? — произносит он спокойно. — Шуба, моё дерьмовое предложение, твои последующие выходки, взаимные оскорбления. Рукоприкладство. Никто до тебя не позволял себе этого, кстати.

— Всё когда-то бывает впервые. Заслужил.

— Согласен. Поэтому и стою тут напротив тебя. С цветами.

— Именно это и пугает, — признаюсь я честно. — И количество этих самых цветов тоже.

— По-братски, только не начинай читать лекцию про урон, нанесённый природе! Их выращивают в оранжереях специально для продажи.

— Вот что, — спешно выдёргиваю свою ладонь из его, внезапно осознав, что мы всё ещё зачем-то держимся за руки. — Не знаю, в какие игры ты играешь…

— Букет возьми, стою как идиот, — высказывает он зло.

— Не собираюсь я его брать! — психую.

— И почему?

— Не люблю я розы и вообще...

Он шумно вздыхает, а потом отдаёт МОИ розы женщине, проходящей мимо нас. Та чуть в обморок не падает, когда он тупо вкладывает букет ей в руки со словами «это вам для настроения».

— Господи, Бриж, я просто предлагаю тебе грёбаное перемирие, — возвращаясь к машине, раздражается всё больше. — Можешь ты один вечер вести себя как адекватная девчонка?

— Какой ещё вечер? — нахмурившись, тут же цепляюсь за его слова.

— Сегодняшний.

— В смысле? — до меня суть сказанного доходит очень и очень медленно.

— В смысле нам пора попробовать общаться как нормальные взрослые люди.

— И зачем мне это по-твоему?

— А зачем ты переписывалась со мной столько времени? На хрена отслеживаешь, чем я на отдыхе занимаюсь? — предъявляет в лоб и я чувствую, как к щекам стремительно приливает кровь.

— Чего-чего? — изображаю возмущение.

— Про доску откуда знаешь?

Вот дура! Сама себя закопала! Язык мой — враг мой!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я не слежу за тобой, Разумовский! — упрямо отрицаю данный факт. — Мир не вертится вокруг твоей персоны!

— Это я понял уже.

— Прекрасно.

— Ну раз мы всё прояснили, садись в машину, — открывает дверь.

— Зачем?

— Поехали отсюда. В другом месте поговорим. Не на глазах у всего двора.