Глава 46

Эмиль

Дисциплина. Субординация. Форма.

Будущее, которое я не выбирал.

Сказать, что моя реальность круто поменялась — это ничего не сказать. Будни солдата, проходящего службу в армии России, строго регламентированы и расписаны по минутам. Жизнь в части подчинена распорядку дня, где каждый час занят выполнением задач — от боевой подготовки до бытовых обязанностей.

Привыкнуть ко всему эту ужасу охренеть как сложно. Ну вы понимаете, да? Я — человек, который привык к абсолютной свободе и двенадцатичасовому сну, вынужден просыпаться в шесть, сука, утра!

Не все представители пернатых в это время бодрствуют, а мы уже да.

Подрываешься по команде. Быстро одеваешься, проверяешь свой внешний вид, заправляешь кровать. Да так, чтобы углы были идеально ровные и отсутствовали складки на натянутом барабаном одеяле.

Не спрашивайте, сколько дней и отработанных нарядов мне потребовалось для того, чтобы научиться делать эту херню как положено…

В шесть тридцать сбор и построение. Командир взвода ходит вдоль шеренги. Сперва в унизительно-воспитательной манере высказывает нам свои претензии, затем гоняет по плацу. То шаг отрабатываем, то бежим несколько километров.

Дальше с семи тридцати до восьми у нас завтрак. Жрачка в столовой, прямо скажем, абсолютно отвратительная. Первую неделю я практически ничего там не ел. От одного вида овсянки и пюре, весьма странной консистенции, тошнило.

Была, кстати, интересная история, связанная с местом, где мы употребляем пищу. Каждый раз после завтра, обеда и ужина кто-то должен мыть пол, выносить мусор, складывать подносы. Когда очередь добралась до меня, я, громко возмутившись, категорически отказался это делать. И получил от командира тарелку супа на голову, плюс ночной наряд на кухне. Однако вместо выполнения обозначенной работы я улёгся там спать прямо на скамейке. Утром со мной разговаривали уже звездюлями, после которых было даже дышать больно в последующие несколько суток.

Я вообще поначалу знатно отгребал за свой характер и каждый допущенный косяк.

Потом тупо надоело выдолбываться. Да и осознание пришло: отец не пошутил. Не в лагерь сдал на месяц и не на понт взял. Всё серьёзно.

Но вернёмся к чёртовому расписанию.

После завтрака, в восемь часов ровно, у нас начинаются занятия. Разные по дням недели.

Понедельник — стрельба. Теория, правила безопасности, практика на полигоне.

Вторник — тактическая подготовка.

Среда — занятия в классе. Изучение основ военной дисциплины.

Четверг — полнометражная физподготовка. Бег, канат, полоса препятствий. Кто не сдаёт норматив — херачит штрафные круги.

Пятница — знакомство с военной техникой.

Суббота — ПХД (Парко-Хозяйственный День или в нашей интерпретации Полностью Херовый). Убираем территорию, чистим снег, красим, что-то ремонтируем.

Воскресенье — дежурство (охрана территории, контроль пропусков), учения.

Дальше после этих вот занятий обед и два часа сна, как в детском саду. В пятнадцать ноль-ноль опять учёба или дежурство. Вплоть до семичасового ужина, после которого тебе (если ты не заработал наряд) предоставляется личное время, потратить которое ты можешь на чтение книги, настольные игры и прочую муйню.

Раз в неделю можешь позвонить семье или друзьям, я этой опцией пользуюсь крайне редко. Разве что матери иногда звоню. Больше никому. Так для себя решил.

В девять вечерняя поверка, уборка казармы, подготовка формы и обуви.

И вот это всё, млять, по кругу. Грёбаный день сурка.

Про ощущения… Сначала — ад адский. Просыпаешься как в тумане. Каждое движение по команде. Нет личного времени, нет никакой свободы, нет желания общаться с кем-либо. Тело протестует. Ты не готов к постоянной нагрузке. Тяжело физически и морально.

Через месяц организм начинает просыпаться сам. Через два — привыкаешь. Через полгода понимаешь: ты стал сильнее. Во всех смыслах.

Ах да! Про отбой не сказал, когда мы тему распорядка дня затрагивали. Он у нас строго в десять. Свет вырубают, все по койкам, но ни хрена не спят, конечно. Кто-то тихо общается между собой, кто-то, уставившись в потолок, молча мечтает о дембеле.

Я обычно в это время тупо лежу и позволяю себе подумать. Не о своей праздной жизни, оставшейся в прошлом и ушедшей в небытие, а об одном конкретном человеке.

Вспоминаю свою Есению. Достаточно часто, к сожалению.

Воскрешаю в памяти какой-нибудь из тех дней, что мы провели вместе. Или восстанавливаю в голове наши ссоры и острые, эмоциональные диалоги, коих было несметное количество.

Вспоминаю, как она осталась у меня в квартире первый раз на ночь.

Как, поддавшись моим уговорам, стала делать это регулярно и как мы не спали до утра, трахаясь во всевозможных позах.

Как она целовала меня. Что говорила. Как выглядела в эти моменты и другие. Когда улыбалась. Когда плакала или кричала…

Ранний период наших «взаимоотношений» заслуживает отдельного внимания. Каждая её выходка. Каждая моя реакция.

Только теперь понимаю, что уже тогда между нами зародилось нечто такое, что я чувствовал, но не мог объяснить словами и ртом.

Я и сейчас не могу.

Или не хочу…

Пашка, близкий мне здесь товарищ, как-то раз после откровенного разговора в увольнительной, случившейся впервые за несколько месяцев, говорит мне, некогда прежде меняющему тёлок как перчатки, страшную фразу: «Ежу понятно. Ты, мать твою, просто влюбился в эту девчонку, Разумовский».

И ведь по ходу реально так. Иначе как назвать то дебильное состояние, в котором я перманентно пребываю?

Я скучаю по ней. Я страдаю от того, что не вижу её. Не слышу её голос и смех.

Меня корёжит от одной мысли, что рядом с ней может кто-то находиться. Галдин или другой какой-то тюбик, неважно. Я вообще не могу представить себе тот факт, что она возьмёт и с кем-то ляжет в постель. Что будет стонать также, как стонала подо мной. Отчаянно краснеть, испытывая захватившее её смущение. Дрожать и покрываться мурашками с ног до головы…

Доходит до маразма. Мне однажды снится сон, в котором Есения делает всё это с другим.

Как вам такое?

Я просыпаюсь в холодном поту. Колотит всего от накатившей ревности. Пацаны аж тревогу бьют. Думают, что у меня приступ какой-то.

Ну да дьявол с этим сном! Самый прикол впереди.

Я прихожу в себя. Проходит всего пару дней и потом вдруг случается это.

Мне звонит сестра и мой грёбаный мир окончательно раскалывается надвое.

* * *

Ни с кем из друзей на протяжении долгого времени я не общался. Перестал выходить в соцсети, игнорировал звонки и сообщения, однако последние свежие, полученные от Сухорукова, всё-таки открыл и внимательно прочитал. Мне нужна была дата грёбаной свадьбы.

«Дружище, как ты? Переживаем»

«Надеюсь, у тебя там, в армии, всё хорошо и хочется верить, что ты сможешь выбраться к нам с Олей на свадьбу. Праздновать собираемся в её родном Загадаево. В пригласительном указано число и время. Будем ждать»

«И ещё кое-что… Не могу не сообщить тебе, бро, хоть и обещал молчать. Мне кажется, ты должен знать об этом. Сеня беременна. Скоро рожать уже. Собирался сказать тебе об этом раньше, но ты совсем пропал, на связь не выходишь»

Перечитываю, стиснув до скрежета зубы, и, уставившись на освещённую фарами дорогу, прокручиваю в голове наш недавний разговор с сестрой.

— Как дела, братиш?

— Тебе вдруг стало интересно? — спросил, усмехнувшись.

Ни разу ведь не набрала меня почти за восемь месяцев моего отсутствия.

— Я не звонила потому, что боялась, что ты не захочешь говорить со мной. Ну после того, что я слила папе инфу про твой роман с этой неблагополучной оборванкой.

— Типа отомстила мне за Сухорукова? Легче стало?

— Ой да никому я не мстила! Я в шоках была, когда узнала, с кем ты связался. Волновалась за тебя, между прочим, ведь начались эти движения с машиной и квартирой.

— Так волновалась, что службу в армии мне организовала? Спасибо, систер. Вот это я понимаю…

— Кто знал, что отец тебя туда отправит? Короче, извини и не держи на меня зла, братиш. Я не хотела навредить.

— Долгая прелюдия. Говори, зачем позвонила.

Понимал, что это явно не просто желание тепло пообщаться. На неё это совершенно непохоже.

— Ну как зачем? Спросить как ты. Армия всё-таки…

— Говори, Эль, — раздражённо повторил, закатывая глаза.

— Ты с Богданом общаешься?

— Что тебе от него надо опять?

— Ничего мне не надо. Просто любопытно, рассказал ли он тебе кое о чём.

— О чём?

— Про дрянь эту твою.

— Ты следи за языком…

— А ну, судя по реакции, ты не в курсе, — делает паузу, дабы затянуть интригу.

— И?

— Деревенщина твоя теперь с Галдиным.

Грудь обожгло огнём.

— Она уже даже успела от него залететь. Оперативненько, да? Ты в армию, она под него. Ей, по ходу, плевать под кого ложиться.

— Чё ты несёшь?

— Да я сама лично их в клинике видела, стояли возле кабинета узи. Нет, ты прикинь какая ушлая тварь? У неё с этой её подружайкой Олей план, наверное, общий был — как закрепиться в Москве. Тебя мы с мамой спасли, так она за Галдина взялась. Только просчиталась, у него-то ни хера нет.

Остальное слышал уже лишь фоном. Пошёл сразу увольнительную просить.

Ну вот, собственно, пять дней спустя я здесь.

Паркуюсь возле единственного ресторана, расположенного в этом сраном, зло*бучем Загадаево.

Народу тут сегодня охренеть как много. Половина тачек с московскими номерами. Гости со стороны жениха, видать.

Да простит меня Богдан, но на эту свадьбу я явился без костюма и галстука. Как есть, в армейской форме. И только исключительно для того, чтобы посмотреть Ей в глаза.

Любит она меня. Как же…

«Ждать не будешь, я правильно понимаю?»

«Не буду»

Дрянь, действительно дрянь!

С остервенением хватаю купленные для невесты цветы. Забираю их из машины, взятой в аренду у сервиса каршеринга, и решительно направляюсь к месту проведения свадьбы.

Вот уж не подумал бы, что Сухоруков реально решит играть её в этой глуши, среди коров и петухов.

Прикол конечно.

В зале шумно. Даже на улице слышно происходящий в помещении балаган. Музыка орёт, ведущий объявляет какой-то дебильный конкурс. Гости, успевшие хорошенько принять на грудь, орут и смеются. Всё-таки поздний вечер уже. Народ веселится.

— О, солдатик.

— Заблудился, по ходу.

— Или из части драпанул, — негромко обсуждает моё появление компания знакомых парней, расположившихся на ступеньках возле входа.

— Стопэ, пацаны, так это ж Разумовский наш! — идентифицируют меня, когда подхожу ближе.

— Мать вашу, точно!

— Эмиль! Не узнал тебя без причёски твоей фирменной.

— Братан! Глазам своим не верю! Вот это встреча!

Пока здороваюсь с каждым за руку, таращатся на меня как на восьмое чудо света.

— Так это не гон? Ты бросил учёбу вслед за Элькой и тебя реально загребли?

— Как видишь.

— Дела…

— Так что учись, Витос, не то и тебя постигнет та же участь. Будешь в казарме спать.

— Не-не, я лучше с высшей математикой спать буду.

Ржут.

— Хера се ты здоровый стал, Разумовский! Вас чем там в армии кормят?

Знал бы ты чем, дорогой.

— Нас там, Сёма, с утра до ночи по плацу и лесополосе гоняют.

— Да. Это тебе не физра на скамейке в универе…

— Слушай, Эмиль, а чё батя-то не отмазал?

— Как раз батя меня туда определил, — ухмыляюсь

— Офигеть.

— А Богдан в курсе, что ты приехал?

— Не. Сюрприз.

— Он охереет сейчас.

Киваю.

— Пойду поздравлю жениха с невестой. Давайте, ещё увидимся.

Перекурив с ними, продолжаю движение по заданному маршруту.

Виновников торжества нахожу в зале ресторана. Оля с Богданом тусят в кругу гостей. Танцуют, целуются и выглядят абсолютно счастливыми.

Заметив меня, Сухоруков, поскользнувшись на плитке, чуть не валится на пол, а Миронова тут же начинает встревоженно искать кого-то взглядом.

— Братан, ты всё-таки пришёл!

— Ну а как? Лучший друг женится.

Приветствуем друг друга крепкими объятиями.

— Как я рад! Ты не представляешь!

— Поздравляю, — хлопаю жениха по спине. Отдаю букет Оле.

— Спасибо, Эмиль. Здорово, что ты смог прийти к нам на праздник, — тараторит она таким тоном, словно и не рада вовсе.

— Я и не ждал уже, братан. Ты ведь так и не ответил.

Богдан рассказывает про свои многочисленные безуспешные попытки до меня дозвониться, а я тем временем безошибочно выделяю в толпе Галдина с Бриж и меня накрывает состояние дежавю.

Пару лет назад эти двое вот также беззаботно танцевали на кухне МОЕЙ квартиры, украшенной горящими свечами. Только она тогда без живота была.

Что там я говорил? Что в глаза ей хочу посмотреть?

Нет. Сейчас, когда мышцы от перенапряжения наливаются свинцом и когда по венам реактивно разливается чёрная жгучая ревность, я испытываю лишь одно желание — убить эту сволочь, посмевшую засунуть свой…

— Эмиль!

Это Миронова взволнованно кричит мне вслед, но я не реагирую.

Уверенно шагаю вперёд. Лавирую в потоке людей и всё это время держу в фокусе Есению и Галдина.

Он, кстати, интуитивно почувствовав неладное, первым замечает моё появление.

Конец тебе.

Останавливаются, прекращая по-дебильному раскачиваться в танце. Девчонка поворачивается, разительно меняется в лице и испуганно замирает, встречая мой разъярённый взгляд, направленный на их руки.

Лишь мельком захватываю в фокус её огромный живот, но и этого становится вполне достаточно для того, чтобы во мне неистово забурлила всепоглощающая ненависть, от которой сводит скулы.

Что-то там за рёбрами отчаянно стучит и болезненно колет. Кровь, шарахая, шумит в ушах. Гнев, наполнивший каждую клетку в теле ищет выхода.

Но нет, армия кое-чему меня научила.

Сжимаю кулаки до хруста.

В — выдержка.

Стиснув зубы, стою и долго, не моргая, просто смотрю на них.

Не устраиваю драку в эпицентре веселья, прямо на танцплощадке. Свадьба друга всё-таки. Мы тут не главные герои.

Головой киваю влево и таким образом увожу Галдина за собой на улицу. Подальше от гостей и праздника.

Ну а там начинается звездец. Потому что эмоции берут надо мной вверх.

Драка между нами выходит довольно ожесточённая.

Он пытается заговорить, однако я, ничего не желая слушать, с ходу бью его сначала по лицу, потом в живот. По почкам и печени.

Сперва Галдин просто терпит, закрываясь руками, но потом, разозлившись, начинает махать кулаками в ответ.

Уже когда катаемся по асфальту и поочерёдно дубасим друг друга, к месту бойни подбегают парни. Для того, чтобы попытаться нас разнять.

Получается это у них далеко не сразу.

— Что произошло?

— Вы спятили?

— Чё творите?

— Хватит, пацаны, — уже по традиции влезает между нами Сухоруков.

— Отпустите меня, — ору, вырываясь.

— Да успокойтесь вы оба.

— Чё случилось-то?

— Я НА ХЕР УБЬЮ ЕГО!

— Эмиль, прекрати.

— Отвали, Богдан. Отойди!

— Успокойся, братан. Ну потанцевали они, что такого?

— Успокоиться, мать твою? Он трахнул мою девчонку, Сухоруков! Это, по-твоему, друг называется?

Галдин, который продолжает сидеть на асфальте, вытирая кровь рукавом отнюдь не белоснежной рубашки, ржёт и его смех дико бесит, распаляя лишь сильнее.

— Спокуха, Разумовский, — удерживают меня втроём, пока я крою своего бывшего товарища последними нецензурными словами.

— Чертила, да я тебя порву…

— Давай-давай. Отпустите его. Пусть отведёт душу.

— Лёха, вы неадекватные совсем? Какого дьявола происходит? — ругается Богдан.

— Этот идиот, судя по всему, решил, что ребёнок мой, — ухмыляется тот в ответ. — Реально жаль, что это не так…

Только после этой фразы прекращаю дёргаться в его сторону.

Она заставляет меня впасть в ступор, вышибая из головы напрочь все разбушевавшиеся эмоции.

«Этот идиот, судя по всему, решил, что ребёнок мой»

Если ребёнок не его, то получается, что…

Сердце, рухнув куда-то вниз, перестаёт биться.

Встречаемся с Сухоруковым глазами. Тот растерянно на меня таращится, не сразу осознав смысл произошедшей ситуации.

— Ты не писал, что ребёнок мой! — предъявляю ему.

— А чей же ещё? — хмурится, искренне удивляясь. — Я думал и так ясно, что твой.

— Ни хрена не ясно! Она не собиралась ждать меня. Твою мать…

Распихав локтями удерживающую меня толпу, пытаюсь как-то внутренне принять обрушившиеся факты.

Галдин продолжает молча сидеть на асфальте. Пацаны, случайно ставшие свидетелями этого нашего нелепого диалога, затихают тоже.

— Давайте оставим их вдвоём, пусть поговорят наедине, — по итогу произносит жених и они расходятся. — Только языками, да? Не кулаками, — уходя, обращается уже к нам и я киваю.

Поднимаю с земли выпавшую из кармана пачку с сигами и зажигалку.

Руки со сбитыми, стёсанными костяшками пальцев, дрожат, пока с третьей попытки поджигаю кончик сигареты.

Глубоко затягиваюсь и, зажмурившись, выдыхаю дым, разъедающий лёгкие.

— Почему она не сказала мне? — первым начинаю этот непростой разговор.

— Узнала о беременности уже тогда, когда ты был в армии, — отзывается Лёха, шмыгая разбитым носом.

— И что с того?

— Вы расстались, — напоминает услужливо.

— Я отец и имею право знать!

— Имеешь и, между прочим, если бы ты отвечал на телефонные звонки, то узнал бы эту новость гораздо раньше.

— Она сама должна была позвонить мне!

— Сеня решила, что тебе не стоит знать о ребёнке. Не видела никакого смысла.

Поднимается на ноги и морщится, прижимая правую руку к бочине.

Так тебе и надо, козлина!

— Не было смысла? — переспрашиваю, снова начиная заводиться.

— Она считает, что у вас ничего не получится в будущем.

— Это тупое оправдание вранья.

— Ну ты тоже её пойми. Сенька совсем ещё девчонка. Ты относился к ней абсолютно несерьёзно. Вы некрасиво разошлись. У вас были весьма странные отношения.

— Да плевать какие, они были! — рявкаю на него сердито.

— Я тебе честно скажу, — становится напротив, пытаясь поправить на себе разодранную к чертям рубашку, лишившуюся пуговиц и презентабельного вида. — Когда Сеня сообщила о своём решении, я предложил ей уехать из Москвы. Пообещал, что буду всячески поддерживать, помогать. Сказал, что мы вырастим и воспитаем пацана вместе.

Закипаю люто. Куда быстрее, чем чайник.

— Прекрасно. Скрывать от меня моего же ребёнка собиралась? — выбросив тлеющий окурок, хватаю его за грудки. — А ты значит растить моего пацана захотел???? Ничего не перепутал, скотина?

— Представь себе. Я бы и на это пошёл, — отзывается невозмутимо, глядя прямо мне в глаза, — но, увы, Сеня на подобный сценарий не согласилась.

— Какого ляда ты тогда таскаешься с ней по клиникам? Узи, все дела…

Он устало вздыхает.

— Можешь потешить своё самолюбие, Эмиль. Мы с ней не вместе. К несчастью для неё самой, она всегда выбирала из нас двоих не того.