Глава 15

Глеб проснулся первым около половины седьмого и разбудил меня. Пришлось вставать за полчаса до будильника. На друга было невозможно смотреть без жалости: он выглядел очень помятым и несчастным.

— Тебе нехорошо? — поинтересовался я.

— Нехорошо не то слово, — ответил Глеб, добрался до холодильника, вытащил оттуда недопитую бутылку с лимонадом и чуть ли не залпом осушил её.

— Тебе бы к лекарю.

— Зачем? Я сам себя сейчас в норму приведу. Вот только умоюсь.

Друг направился в ванную, где некоторое время плескался, а потом затих. Я за это время из остатков вчерашнего ужина приготовил завтрак на двоих и сварил кофе. Хотя у меня были сомнения насчёт того, сможет ли Глеб завтракать — очень уж он плохо выглядел.

Но как оказалось, сомневался я зря. После примерно пятнадцати минут пребывания в ванной, друг вернулся в совершенно другом состоянии — он был бодр, свеж и просто излучал энергию и здоровье. И лишь помятая одежда напоминала, что накануне он напился почти до потери сознания.

— Сильно! — не удержался я от замечания.

— Так у меня же лекарский талант, — ответил Глеб. — Ты забыл, что ли? Хоть я его особо и не развиваю, но в порядок себя привести могут.

— А чего ты вчера перед сном так не сделал? — удивился я.

— С ума сошёл? — не меньше моего удивился друг. — А какой смысл тогда напиваться?

— Ты хочешь сказать, что смысл в том, чтобы тебе было плохо, и ты в одежде завалился спать?

— Смысл в том, чтобы хоть на один вечер и на одну ночь забыть про всё вот это, — ответил Глеб. — Поверь, это того стоит! А если не веришь, можешь сам проверить.

Мне оставалось поверить другу на слово, потому что проверять не хотелось. Впрочем, Глеб был старше меня на два года и имел более богатый жизненный опыт — поэтому вполне можно было и поверить, что это здорово. Хотя, вспоминая его вид после того, как он проснулся, верилось с трудом.

Мы не спеша позавтракали, поболтали о всякой ерунде и покинули общежитие. Я отправился на занятия, а Глеб сказал, что пропустит первую пару, и поехал домой переодеваться. И судя по его настрою, я понял, что возвращаться в этот день в академию он не собирается.

На всех парах я только и думал, что про Аню и Глеба — ничего из сказанного преподавателями просто не шло в голову. В свете того, что Глеб собрался назначить меня свидетелем на их свадьбе, нужно было как можно скорее предупредить Аню, что мы с ним — друзья. Было бы очень некрасиво, если бы она и её родители узнали об этом от Денисовых. Хотя сама идея быть свидетелем на свадьбе своей бывшей девушки и друга казалась мне дикой. Но отказаться я не мог. Разве что можно было вообще не прийти на свадьбу по очень уважительной причине.

Я думал о том, как теперь это всё рассказать Ане, и злился на себя, что не взял у неё номер телефона. Можно было пойти к ней в подготовительную группу, но это выглядело бы слишком подозрительно и точно выдало бы, что мы знакомы. Поэтому оставалось лишь подкараулить её в столовой и договориться о встрече, на которой всё рассказать. Но и там надо было соблюдать осторожность — тот же Глеб вполне мог вернуться к обеду в академию.

В столовую я пришёл одним из первых, взял свой обед, расположился напротив входа и начал не спеша есть, наблюдая за теми, кто входит в помещение. Растягивать обед пришлось почти час, пока наконец-то не пришла Аня. Она взяла поднос и направилась набирать еду. Я быстро направился к ней.

— Привет, — негромко сказал я, подойдя к бывшей подруге.

— Привет, — ответила Аня. — Но мы же договорились, что между нами всё кончено.

— А ты быстрая, — не удержался я от колкого замечания.

— Зачем ты так? Мне очень трудно смотреть на тебя как на чужого, а разговаривать, как с чужим, вообще больно.

— Извини, но поговорить нам ещё разок придётся.

— Рома, не заставляй меня жалеть, что всё тебе рассказала. Я тебя люблю, но приняла решение спасти семью. Мы не можем быть вместе.

— Ты всё рассказала, да я не всё.

— Я тебя не понимаю.

— Аня, не тупи! Потому и прошу о встрече, чтобы не спеша всё рассказать в нормальной обстановке.

— Что рассказать?

— Встретимся — узнаешь, — ответил я, положил на поднос Ани бумажку с номером моего телефона и добавил: — Здесь мой номер, позвони, договоримся о встрече.

— Мы не можем встречаться, это опасно. Если мой жених узнает, что между нами что-то было, то свадьба сорвётся.

— Твой жених — мой лучший друг, и он хочет, чтобы я был свидетелем на вашей свадьбе, — сказал я, поняв, что иначе мне не уговорить Аню на встречу и разговор.

Звон разбитой посуды раздался на всю столовую — Аня как держала поднос, так и выпустила его из рук.

— Что ж Вы, девушка, так неаккуратно, — сказал я довольно громко и наклонился, чтобы собрать осколки посуды на поднос и найти среди них свою записку.

Аня присела рядом и испуганно прошептала:

— Этого не может быть. И что теперь делать?

— Ничего страшного, всё решаемо. Я ничего Глебу не рассказал, всё понимаю. Насчёт меня, вообще, можешь не переживать. Просто надо встретиться и нормально обсудить этот момент.

Я поднял записку, сунул её в руку Ане и добавил:

— Не потеряй мой телефон. Как будешь готова поговорить, позвони, решим, когда и где встретиться. И не переживай! Мы с тобой через такое прошли, что нынешние проблемы — мелочи.

Бывшая подруга кивнула, соглашаясь со мной, и мы молча собрали осколки, после чего я отнёс поднос с разбитой посудой к мусорной корзине, а Аня пошла за новым.

Больше в этот день ничего особенного не случилось, лишь ближе к вечеру позвонил Милютин и сообщил, что утром мы едем к кесарю. Причину поездки Иван Иванович не назвал, предоставив мне возможность до самого утра мучиться догадками.

Утром меня забрали в девять и, к моему удивлению, Милютин уже сидел в машине. Мы сразу же поехали в резиденцию кесаря. Половину дороги мы молчали, а затем я не удержался и сказал:

— Иван Иванович, разрешите спросить у Вас совета?

— Конечно, — ответил Милютин. — Ты же знаешь, я всегда всем, чем могу, помогу.

— Благодарю Вас за такую поддержку. Вы ведь помните мою подругу, с которой я сбежал из Польши, которая оказалась в итоге дочкой Васильевых?

— Ну если бы я такие делали забывал за три недели, то меня точно пора было бы списывать, — улыбнувшись ответил Иван Иванович. — Никак не можешь её забыть?

— Нет, с этим всё нормально, мы сразу решили, что у наших отношений нет будущего и нам лучше не пытаться их восстанавливать.

— Очень грамотное решение. Полагаю, что болезненное, но грамотное.

— Если честно, с Милой расстаться было больнее, — сказал я. — Но дело не в этом. Тут неожиданно выяснилось, что Аню выдают замуж за моего друга Глеба.

— Денисова?

— Да. И я вот думаю…

— Не рассказывай ему ничего! — перебил меня Милютин, даже не дав мне сформулировать вопрос.

— Мы и не собирались. Там в другом проблема — Глеб хочет меня сделать свидетелем на свадьбе.

— Тебе нельзя на неё идти, — отрезал Иван Иванович. — Вас вычислят. Как бы вы ни старались, там будет много одарённых эмпатов с высоким уровнем, они почувствуют ваши отношения.

— Да их у нас особо уже и нет, хотя Аня говорит, что любит меня. Но, мне кажется, это всего лишь несерьёзная влюблённость.

— Достаточно одного взгляда и вспыхнувшего при этом воспоминания, чтобы подать сигнал, который опытный эмпат сразу прочитает и расшифрует. А за невестой на свадьбе будет наблюдать не один эмпат. По уму ей бы надо почистить память, чтобы она вообще думала, что видит тебя впервые.

— А разве так можно? — удивился я.

— Можно, но очень сложно. Обычно такое практикуется, когда надо, чтобы забыли кого-то, с кем виделись один-два раза или часто, но не вступали в серьёзные отношения. Там просто идёт глубокое внушение, что человек незнакомый. Но у вас случай запущенный — серьёзные отношения, как я понимаю, интимные, да ещё и в течение долгого времени.

Милютин замолчал, призадумался, затем нахмурился и сказал:

— Это я недоглядел, надо было ей сразу память о Польше стереть от греха подальше.

— О Польше?

— Говорю же, тут иначе никак — слишком сильно ты засел у неё в памяти. Проще разом весь период снеси, если это так важно. А это важно — нам с тобой не надо, чтобы Денисовы на тебя зуб имели. Здесь нужно или отменять эту свадьбу, или серьёзно твоей подружке память чистить.

— А мне?

— А тебе нельзя. Как мы тебе все воспоминания о Польше сотрём? Слишком догорая цена тогда будет у этой свадьбы. Тебе просто не надо на неё идти. Как бы ты ни старался, один мимолётный взгляд может всё выдать. А просто так не пойти ты не можешь, но здесь не переживай, я придумаю тебе уважительную причину.

Милютин опять призадумался. Я молчал и боялся что-либо говорить — меня очень напрягли слова о том, что Денисовы могут на меня обозлиться. Одно дело — обида Глеба, другое — его рода.

— Придётся мне поговорить с Васильевым, — сказал через некоторое время Иван Иванович. — И объявить ему, что им надо или отменять свадьбу, или уговаривать дочь на стирание воспоминаний. Потому что если на тебя Денисовы за это просто обиду затаят, то Васильевых могут и наказать.

— За что? Можно подумать, сейчас никто до свадьбы ни-ни.

— Вообще-то, из аристократических семей почти никто, — ответил Милютин. — Это ты у нас такой ранний да шустрый. Но накажут их не за это, а за обман.

— Но если Ане сотрут всю память о Польше, то что делать с её воспоминаниями о наших встречах уже в Кутузовке?

— Вы уже и в Кутузовке встречались? Ты же сказал, что вы расстались?

— Мы лишь два раза поговорили в столовой. Я же не знал, что всё так обернётся.

— Два разговора в столовой — не критично. После очистки воспоминаний о Польше с этими двумя разговорами разберёмся. Но тут надо с менталистами советоваться. Ох, и задал ты мне задачку.

— Но разве я виноват? Откуда мне было знать о договорённости Васильевых и Денисовых о свадьбе детей? Я вообще думал, что я поляк Роберт Гроховски, а Аня — полячка Агата Дудек, когда у нас отношения завязались.

— Женить тебя, что ли? — усмехнулся Милютин. — Чтобы ты больше из-за девок в разные ситуации не попадал.

Я хотел было возразить, но Иван Иванович добавил:

— Вон у Зотовых невеста на выданье.

Милютин перебил меня на полуслове, а я аж поперхнулся, услышав про Арину.

— У Зотовой ведь есть жених, — ответил я, прокашлявшись.

— Да? Не знал, — удивился Иван Иванович. — Ну тогда ещё кого-нибудь поищем.

— А можно никого не искать? Что-то мне не хочется жениться.

— Да шучу я, — улыбнулся Милютин. — Рано тебе жениться. Но с девчонками надо бы поаккуратнее.

— Да куда уж аккуратнее? — возмутился я, но потом вспомнил ночь с Ариной и понял, что лучше не возмущаться, а вместо этого спросил: — А можно ещё вопрос?

— Ну давай, — ответил Милютин.

— Скажите, а кто влиятельнее: Воронцовы или Денисовы?

— Влиятельнее? — переспросил Иван Иванович. — Влиятельнее, пожалуй, всё же Воронцовы. Но сильнее Денисовы. А дорогу переходить я бы не советовал ни тем ни другим.

— Да я и не собирался. Куда уж мне.

— Вот поэтому на свадьбу тебе лучше не идти. Если она, конечно, вообще состоится.

Окончание фразы не сказать чтобы меня очень порадовало. С одной стороны, радоваться стоило — не хотелось, как выразился Милютин, переходить дорогу Денисовым, но с другой — если это была единственная возможность у Васильевых решить проблемы, то становилось жалко Аню и её семью.

Дальше мы ехали молча до самой резиденции кесаря.

Александр Петрович принял нас ровно в десять, и я сразу же отметил, что он пребывает в хорошем настроении. Кесарь даже встал из-за стола и поприветствовал нас рукопожатием, а я уже знал со слов Милютина, что у Романова это являлось выражением высшей степени расположения.

— Как обстоят дела с учёбой, Роман? — спросил у меня Александр Петрович, когда мы все расселись вокруг стола.

— Спасибо, — ответил я. — Нагоняю свою группу и думаю о Вашем предложении.

— Молодец, — улыбнулся кесарь. — Но ты понимаешь, что я пригласил тебя не об учёбе говорить?

— Понимаю.

— Дважды молодец. А поговорим мы сначала об операции по освобождению наших подростков, а потом у меня будет к тебе просьба.

— Я внимательно слушаю Вас, Александр Петрович, — сказал я. — И если я хоть чем-то могу помочь в подготовке к операции, то я сделаю всё, что от меня зависит. Для меня это не просто похищенные подростки. Это мои друзья, с которыми я вместе жил и учился. Я очень хочу, чтобы их спасли. Если мне разрешат, я хотел бы участвовать и в самой операции, так как хорошо знаю центр «Ост» и могу быть полезным на месте.

— Почему бы и нет? Тебе уже восемнадцать. Теперь ты можешь вполне официально принимать участие в любой спецоперации, подписав контракт. Но об этом позже поговорим. До операции ещё надо дело довести, а это не так просто.

— Не хватает информации? — не удержался я от вопроса, но тут же понял, что это выглядит не очень-то прилично — перебивать кесаря.

— Информации хватает, — ответил Александр Петрович. — Тот поляк, которого ты с собой привёз — просто кладезь ценной информации. Нам не до конца понятна цель этого проекта, но вся техническая информация по центрам у нас есть: от расположения до личного состава. Так что хватает информации. А вот сил, к сожалению, не хватает.

Кесарь тяжело вздохнул и замолчал.

— Сейчас очень тяжёлая политическая обстановка, — вступил в разговор Милютин. — Нам приходится в прямом смысле сражаться на несколько фронтов. Ты, наверное, не знаешь, но мы покидаем Балканы. Пришлось — англичане добились аннулирования нашего статуса миротворцев из-за событий в Петербурге. Страна, на территории которой есть непогашенный военный конфликт, не имеет права отправлять куда-либо миротворцев. Мы начали выводить контингент, но даже не успели его вывести наполовину, как турки захватили часть западного Константинополя. Греки его несколько раз пытались отбить, но безуспешно. Теперь там в любой момент может начаться большая война, и нам придётся либо принимать в ней участие, либо навсегда отказаться от влияния на Балканах. А это означает вывод наших военных баз из Греции и Болгарии и, возможно, даже из Сербии.

Милютин замолчал, и на некоторое время в кабинете повисла тишина. Затем опять начал говорить кесарь:

— Если сейчас мы начнём операцию по спасению наших подростков, то есть большая вероятность, что она превратится в полноценную войну со Священной Римской империей. А ресурсов на эту войну у нас нет. Потому что у нас Балканы и Петербург.

— Я не знал, что противостояние с Петербургом отнимает столько ресурсов, — снова не удержавшись, сказал я.

— С Петербургом сейчас более-менее всё спокойно, — пояснил кесарь. — Но это сейчас. Если мы влезем в конфликт с немцами, у наших эльфов будет большой соблазн воспользоваться ситуацией и возобновить боевые действия. А если они на это сами не решатся, то им англичане помогут принять такое решение. Тут можно не сомневаться.

— Так что же получается, мы не сможем спасти ребят? — спросил я, растерявшись от полученной информации. — Но там четыре центра примерно по сто человек в каждом. Разве мы можем их там оставить?

— Не можем, — согласился Александр Петрович. — Но и спецоперацию мы сейчас тоже проводить не можем. Если по нам одновременно ударять немцы с запада, англичане с турками с юга и англичане и наши эльфы с севера, то мы не то что подростков не спасём, мы Россию можем потерять.

Я не знал, как реагировать на эти слова. До этого момента я даже не сомневался, что ребята будут в скором времени спасены, а вот теперь узнал, что велика вероятность, что ничего не получится.

— Тебя, наверное, интересует, зачем мы тебе это всё рассказываем? — спросил тем временем кесарь.

— Если честно, то да, — ответил я.

— Ты можешь нам сильно помочь.

— Вы только скажите чем. Я сделаю всё, что в моих силах, я очень хочу, чтобы ребят спасли.

— Как я уже ранее сказал, мы не вытянем войну на три фронта. На два ещё можем, а на три нет. Но самое интересное, что войны вообще может не быть. Всё зависит от твоего отца.

— От моего отца?

— Да, Роман. Всё зависит только от твоего отца. С юга на нас нападут лишь в одном случае — если мы будем воевать с Петербургом и Священной Римской империей. Англичане слишком расчётливые, а турки слишком слабые, чтобы принимать на себя основной удар. Они ударят последними и лишь тогда, когда основные силы мы задействуем на севере и западе. И они не полезут, если не будет конфликта с Петербургом. И я тебе больше скажу, немцы тоже не станут ввязываться в полноценную войну, если Петербург сохранит перемирие на время спецоперации. Священная Римская империя, конечно, отреагирует, но всё это ограничится локальными стычками. Всё будет происходить на территории Польши, поэтому немцы смогут сохранить лицо в случае успешно проведённой нами операции.

Я слушал кесаря и пытался понять, к чему он клонит, а Александр Петрович тем временем продолжал объяснять:

— Но если Петербург возобновит боевые действия во время спецоперации и ударит большими силами, например, по столице, то немцы просто обязаны будет воспользоваться ситуацией. И они ей воспользуются. Ну а как начнётся война с немцами, то и англичане как шакалы набегут с юга вместе с турками и с севера через Петербург в союзе с эльфами. Вот такие, молодой человек, у нас расклады перед спецоперацией.

— Вы хотите, чтобы я уговорил отца не нарушать перемирие? — осторожно предположил я.

Кесарь улыбнулся и сказал:

— Это было бы слишком просто, но тебе такое не под силу. Я сам хочу его уговорить. Только вот есть проблема — он отказывается со мной разговаривать. Как я уже сказал тебе во время нашей прошлой встречи, твой отец решил, что это я убил твоего деда, и что-либо с этим поделать я не могу. Я через разных людей, эльфов и даже орков передавал твоему отцу послания с предложением встретиться или хотя бы созвониться и поговорить. Но он на них даже не отвечает. Он поклялся уничтожить меня и одержим этой идеей. Но мы должны поговорить. Я попробую объяснить ему, что не убивал его отца, и я надеюсь, что у меня получится. Без этого нам будет сложно начать спецоперацию. Я не говорю, что мы её не начнём, мы должны спасти наших детей, но будет очень тяжело, и риск будет просто невероятный.

Александр Петрович замолчал, и на некоторое время в кабинете повисла тягостная тишина.

— А вы пробовали передать информацию через дядю Володю? — спросил я и тут же исправился и уточнил: — Через брата моей мамы, князя Волошина.

— Пробовали, — ответил кесарь. — Первым делом через него пробовали. И даже смогли передать предложение о встрече, но получили отказ. Это был, кстати, единственный отказ. На все остальные наши попытки наладить связь, вообще никакой реакции не последовало.

— Разрешите спросить! — сказал я, и не дождавшись разрешения, задал вопрос: — Если отказ был получен через Волошина, то почему Вы думаете, что через меня отказа не будет?

— Потому что мы не уверены, что Волошин вообще что-то передавал твоему отцу.

— Но почему Вы так думаете про него? — искренне удивился я. — Дядя очень хочет, чтобы конфликт поскорее закончился миром. Я недавно встречался с ним, он очень переживает из-за этого всего.

Услышав мои слова, кесарь усмехнулся, а Милютин сказал:

— Твой дядя в этом конфликте заинтересован больше всех в стране.

— Но почему? — удивился я ещё сильнее.

— Потому что он уже почти год получает сверхприбыли.

— Какие сверхприбыли? — я окончательно перестал понимать, о чём идёт речь.

— Очень большие, — ответил Иван Иванович. — Через торговое представительство Санкт-Петербурга сейчас идёт почти весь товарооборот между Петербургом, областью и остальной Россией. А представительство — это, по сути, частная контора твоего дяди. Он получает с этого дела сейчас просто фантастическую прибыль и явно не намерен терять такую хорошую кормушку.

— Но он мне сказал, что делает это не ради денег, что, наоборот, много теряет на этом.

— Он молодец, да, — улыбнулся Милютин. — Знает, что надо говорить. Нам он тоже говорит, что все силы прикладывает, чтобы назначить встречу между твоим отцом и Александром Петровичем.

«Да уж, дядя Володя, оказывается, тот ещё жук, — подумал я. — А ведь как красиво рассказывал о своих финансовых потерях и уверял меня, что хочет скорейшего прекращения конфликта».

— Поэтому, учитывая всё вышесказанное, не говори Волошину о нашей просьбе, — сказал Милютин. — Это в первую очередь для твоей же безопасности.

— Я понял, — ответил я. — Конечно же, я ничего ему не расскажу. Но, полагаю, без его помощи я с отцом не встречусь. Надо будет придумать причину, по которой мне необходимо увидеть отца, и попросить дядю помочь со встречей.

— Твой дядя знает, что ты тесно общаешься с Иваном Ивановичем, — сказал кесарь. — Он знает, как нам важно встретиться с твоим отцом. И на этом фоне ты неожиданно заявишь ему, что тебе тоже надо с ним встретиться? Волошин, конечно же, возьмётся доставить тебя к отцу, но боюсь, после этого тебя уже никто не увидит.

— Но он мой дядя, — попытался я возразить, но тут же вспомнил, как мои родители выгнали меня из дома, и понял, насколько смешно звучат мои слова о родстве.

— Сверхприбыли, Роман, это всегда сверхприбыли, — заметил Александр Петрович. — Но, если хочешь, можешь, конечно, рискнуть.

— Уже расхотелось рисковать, — ответил я. — Попробую найти другие варианты.

— Попробуй, а Иван Иванович окажет тебе любую поддержку.

Кесарь замолчал, встал из-за стола и подошёл ко мне, я тут же вскочил с места. Александр Петрович взял меня за плечо и сказал:

— В общем, не то чтобы надежда только на тебя, но близко к этому.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил я.

— Мы это знаем и ценим, — сказал кесарь, и сразу же после его слов я почувствовал, как моё плечо словно обожгло огнём, а сам я будто куда-то начал проваливаться.

Чувство было очень странным, словно я теряю сознание. Мне казалось, что я сейчас упаду и провалюсь сквозь пол. Но я не падал, поддерживаемый кесарем. Это длилось какие-то доли секунды, а потом меня резко отпустило, и я опять стоял как ни в чём не бывало. Романов убрал руку с моего плеча, на котором не было уже и следа былых ощущений, и заявил:

— Тебе надо поработать над ментальной защитой.

После этого кесарь вернулся в своё кресло и сменил тему.

— Кстати, — сказал он. — В начале нашего разговора мы затронули тему твоего будущего, а потом как-то сразу ушли в сторону. Ты ещё не определился?

— Вы про смену места учёбы? — осторожно поинтересовался я.

— И про это в том числе.

— Скажите честно, а у меня есть выбор? — задал я прямой и не очень корректный вопрос.

— Выбор есть всегда, — ответил кесарь и улыбнулся. — Но не всегда он столь очевиден, как в твоём случае.

— То есть, выбора нет?

— Смотря что подразумевать под этим определением. Я тоже хочу задать тебе один вопрос. Скажи, что тебе больше по нраву: выживать, каждый день, доказывая своё право на существование в максимально агрессивной среде или жить, ощущая поддержку, и развивать те возможности, что дала тебе Сила?

— Думаю, кто угодно выберет второе, — ответил я.

— Я такой ответ от тебя и ожидал.

— Выходит, всё же, нет у меня никакого выбора.

— Выбор есть всегда, — повторил кесарь и снова улыбнулся.