Глава 8

— Мне нужно кое-что обсудить с тобой, — произношу я, когда мы со Смоленским покидаем этот светский раут и возвращаемся в машину. Честно говоря, после вызывающе дорогого запаха смеси духов, запах салона машины мне кажется почти что родным.

Смоленский не отвечает. Когда я поворачиваюсь к нему, то начинаю жалеть, что все так неудачно совпало: он выглядит потерянным. В глубине души я его понимаю — неприятности просто выскочили из-за угла и вмазали ему в нос…а теперь и еще и я собираюсь свинтить.

Но и у меня свои проблемы.

— Кирилл, — еще раз зову я его и он, наконец, косится в мою сторону, — у меня в семье проблемы. Мне надо вернуться домой. Ненадолго. Я надеюсь, что все в порядке, и я смогу…

— Ага, — отзывается он сухо, — валяй.

У меня дергается бровь от неожиданности. Так просто?

— Я собираюсь заказать билеты на утро, — еще раз на всякий случай поясняю я, — думаю, мне хватит одного дня, чтобы разобраться.

— Билеты? С утра мы должны улететь отсюда, — Смоленский хмуро смотрит на меня, — в восемь у нас вылет. Мы вернемся обратно, потому что без покупки того места под отель мне делать тут нечего. Черт, — добавляет он сквозь зубы и я понимаю, что он в ярости, — можешь лететь со мной, на хрен тебе билеты, Саша?

— Хорошо, — быстро произношу я, чувствуя совершенно растерянной. Неужели получается, что Смоленскому больше не нужно будет сопровождение и я освобожусь раньше, чем ожидала? Не знаю даже, что я чувствую больше по этому поводу — радость или… разочарование? Конечно, я же не узнала почти ничего о сестре. Ради этого я бы потерпела хоть неделю, хоть две.

Это все равно, что приехать на Мальдивы, наступить ножкой на песочек и тут же улететь обратно. Такое же чувство. Приехать в Париж и не увидеть Эйфелеву башню. Приехать в США и провести все время в хостеле.

— Что у тебя случилось? — внезапно задает Смоленский вопрос, и я впервые замечаю, что его взгляд изменился — он смотрит на меня с неподдельным интересом… что, его правда это беспокоит?

— Не могу дозвониться целый день до матери, — поясняю я, — никогда такого не было. К тому же, она сейчас в больнице с Майей…

Я затыкаюсь.

«ТЫ ЧТО, ДУРА?!» — кричит в панике разум, когда я понимаю, что ляпнула. Время замедляется, пока я с ужасом жду, когда у Смоленского в глазах зажжется искорка понимания… удивления… любая эмоция, которая покажет мне, что все, я спалилась. Но он только дергает бровью.

— С бабушкой, — выдавливаю быстро я. «Какая бабушка, Саш? У вас уже нет бабушек, идиотка» — сетует разум, а я молюсь, чтобы не покраснеть от такого лютого вранья, — она заболела, и теперь боюсь, что там что-то произошло.

— У тебя есть бабушка? — совершенно ровным голосом интересуется Смоленский, — вроде бы твоя сестра говорила, что у нее нет родственников, кроме тебя и матери.

— Двоюродная бабушка, — шиплю я сквозь зубы. Мое актерское мастерство впервые дало сбой. Я ведь всегда придумывала небылицы с каменным лицом, а тут что пошло не так? Смоленский начал задавать каверзные вопросы совершенно в неподходящее время, когда у меня в мыслях полный беспорядок.

— Ясно, — произносит Смоленский. Я еще какое-то время наблюдаю за ним, но, похоже, он легко теряет интерес к этой теме. Меня пронесло. Фух… — Насчет контракта — ты можешь быть свободна, так как все изменилось. Я предупрежу твою Катю, что отпустил тебя. Вся сумма, естественно, твоя, я не собираюсь ничего вычитать. Напиши мне номер карты, накину еще сверху чаевые.

— Да ладно, что ты, не стоит, — бормочу я, впервые понимая, что отказываюсь от доплаты. Дурная. Смоленский в этот момент изгибает бровь и смотрит на меня, чуть склонив голову, словно пытаясь понять — не ослышался ли он.

— Чего?

— Не стоит…я не делала ничего такого, за что стоило бы доплачивать. К тому же, наш контракт закончился раньше, чем я ожидала.

Машина останавливается возле дома, и я, не дождавшись ответа, быстренько забираю клатч и выхожу. Не знаю, почему, но в этот раз мне стыдно брать деньги. А, нет, знаю: в этом случае Смоленский будет казаться не таким уж плохим человеком. Просто щедрым душкой. Не хочу о нем так думать.

С неба одиноко падают крупные редкие капли дождя. Я краем глаза вижу, как из другой машины выскакивает телохранитель, пытаясь раскрыть черный зонтик, который, похоже, заел: Цербер нервно трясет его, беззвучно ругаясь.

Интересно, если я брошусь сейчас бежать к дому — он побежит за мной с этим зонтиком, как дурак?

— Мы вроде не закончили говорить, Саша, — рядом возникает Смоленский.

— Извини, я думала, что…

Черт, откуда это чувство? Мурашки бегут по коже. Точно, он ведь зачем-то берет меня за запястье и тянет сделать шаг. Когда Смоленский наклоняется к моему лицу, мы на секунду пересекаемся взглядами — и серебро его глаз будто светится в полутьме. Я не успеваю сказать даже «а…», когда он опускает длинные, черные ресницы и внезапно проводит языком мне по губам.

Вот это шок. Моя голова выдает экран перезагрузки. Все потому что в ней, бедной, сталкиваются сразу несколько несовместимых вещей — и приятный запах мужчины, и искры от такого откровенного поступка, и мое недоверие, вместе с ненавистью, которая взращивалась годами. «Что происходит?» — вспыхивает единственный вопрос, а после мистер Самоубийца целует меня. Сердце исполняет смертельный номер — стремительно обрушивается куда-то в пятки.

Ощутив во рту язык, я дергаюсь назад, разрывая поцелуй. Налетаю спиной на мокрую машину и с размаху залепляю пощечину. Этот звук еще какое-то время вибрирует в воздухе, когда повисает полная тишина. По-моему, даже вороны от шока затыкаются.

— Спасибо, — ехидно произносит Смоленский, прикоснувшись длинными, красивыми пальцами к красному отпечатку на лице, — судя по всему, тебе не понравилось.

Лучше бы мне не понравилось. Лучше бы он был противным и меня вытошнило! Я вытираю быстро рот ладонью, потому что его вкус остается у меня на губах и языке, и, к сожалению, я не могу сказать, что он какой-то отталкивающий и неприятный. Я верю в то, что поцелуй легко может дать понять, насколько человек тебе подходит. Если тебе неприятно — вы несовместимы, насколько бы симпатичен мужчина не был. Если у тебя бегут мурашки от него — значит, ты попала.

Я попала.

Будь мы знакомы при других обстоятельствах — и я бы уже выбирала имя нашим детям.

Но сейчас… как ему вообще это в голову пришло?! Моя сестра, Дарина… есть тысяча весомых причин, по которым он не должен был такое творить. Зачем он это сделал? Что у него в голове было в этот момент?

— Мы не договаривались о таком, — шепчу я ошалело, понимая, что нельзя было распускать руки, что бы там не произошло. Это же не свидание с каким-то парнем из института. Как я бью Смоленского видели все, включая водителя и Церберов… надеюсь, что журналистов, хотя бы, тут нет.

Я осторожно кошусь на телохранителя. Он теперь стоит спиной к нам, продолжая дергать зонтик, и с такого ракурса это выглядит ужасно неприлично.

— Извини, — выдавливаю я, встретив прямой взгляд Смоленского. След на его щеке становится заметнее с каждой секундой, — это вышло случайно. Я не хотела бить тебя, рука сама дернулась.

— Извиняешься, потому что сама сожалеешь, или думаешь, что я тебе за это что-то сделаю? — с усмешкой интересуется он, и заметив выражение моего лица, чуть изгибает бровь, — те чаевые, которые я тебе оставлю, можешь считать извинениями от меня. Будем считать, теперь я сделал то, за что стоит доплатить.

— Я…

— Эй, Антон, — окликает Смоленский Цербера с зонтом, проигнорировав меня, — дай ей какой-нибудь планшет и включи те видео, которые прислали в облако. И хватит там уже передергивать.

Цербер по имени Антон оборачивается и на его лице гуляет растерянное выражение.

— Я, эм… — он опускает взгляд на зонт в руках, — тут зонт сломался, я его открыть пытался.

— А… — усмехается Кирилл, — забудь. Дождя нет почти.

Он разворачивается и уходит к дому, засунув руки в карманы брюк. Я долго провожаю взглядом его спину в белой рубашке, думая о том, насколько сложно мне будет общаться с ним, как прежде.

* * *

«… — Смоленский же узнает об этом, Альмин. Ты совсем рехнулась — приглашать любовника в дом, где живешь.

— Нет. Кирилл все равно уезжает надолго. Опять по своим делам.

— И что? Охрана передаст ему…

— Они тупицы. Скажу им, что ко мне в гости хочет приехать старая подруга с парнем, думаешь, у них в голове что-то щелкнет? Он приедет со Стасей.

-- Ты поступаешь просто ужасно.

-- Боже, не суди меня! Я так устала скрываться, устала так жить. Все эти дико важные дела, протоколы, встречи, журналисты, которые тебе жить не дают, все эти правила…я просто хочу жить нормально. Две недели назад я предложила Кириллу уехать, но он отказался! Ему важнее бизнес, чем я. Не понимаю, почему, все равно ему все в наследство отойдет и так, и этак. Так почему я должна думать о его чувствах? Я еще слишком молода для всего этого.

— Расстанься, если вы не подходите друг другу. Обманывать лучше, что ли?

— …

— Что? Не уверена, что пристроишь свою жопку в такое же теплое местечко возле своего хахаля? У тебя в голове не появлялась мысль, что этот блондинистый тип может тебя обманывать? Я же говорила, что видела его недавно с той девушкой на выставке, и они держались за руки. Ты врешь своему мужу, пускаешь этого придурка к вам домой, рассказываешь ему все подробности о Кирилле… ты не думала, что он тебя использует? Он явно что-то пытается разнюхать.

— Замолчи.

— Это он тебя уговорил не уходить от Смоленского?

— Он просто сказал, что…

— Я так и знала, можешь не продолжать. Как только он появился, ты стала вести себя неадекватно. Он ужасно влияет на тебя. А ты даже не знаешь, чем он живет. Я думала ты умнее, Аля, а тебя разводят, как идиотку. Ты, похоже, не умеешь жить в таком обществе. Твое будущее — только возле Смоленского. Он взял тебя замуж, несмотря на твое происхождение и заботится о тебе…

— Вот именно, что он относится ко мне, как к домашней собачке! Он не воспринимает меня всерьез, а…

— А этот воспринимает? Лапшу на уши он тебе вешает, Аля. Боже, ты такая доверчивая…»

Я перематываю видео. Внутри пальцев бегают холодные мурашки — они затекли, пока я нервно стискивала планшет в руках. Наверняка Смоленский хотел показать мне только момент измены Али, но я все равно просмотрела почти все. Весь разговор с подругой сестры, которую я даже не знала до этого.

Аля…

Блин, ты правда настолько глупенькая?…

Я смотрю на парня на стоп-кадре. В желтой одежде курьера, кепке и маске на лице. Потом он снимает головной убор и на лицо падают светлые, кудрявые волосы. Когда он опускает маску, я понимаю, что он явно моложе Смоленского. Выглядит лет на двадцать.

«… — Ну и видок у тебя!

— А как иначе? — он смеется, — если бы я просто прошел перед твоей охраной — твоему мужу уже бы сообщили. Где Темыч? Позови его, пусть переоденется в эти шмотки и выйдет, как курьер.

— А ты-то как потом выйдешь отсюда?!

— Натяну на лицо шарф и пройду. Прикинусь, что пьян. Стася меня дотащит до машины. Уж второй раз-то охрана не станет в лица всматриваться.

Аля встает на цыпочки и обвивает руками шею парня.

— И почему ты так боишься спалить свое лицо перед Кириллом? — мурлычет она.

— Не задавай вопросы, на которые не захочешь получать ответы, — усмехается парень, — я просто очень симпатичный. Любой заревнует, увидев меня в доме своей жены.

— Ха-ха! Смешно. Поцелуешь?

— Ты выпила уже, что ли?

— Немного. Стася принесла мое любимое вино. Сказала, что от тебя…. когда ты уходишь, мне становится ужасно плохо, знаешь? По-настоящему, я не шучу. Такое чувство, будто бы мое тело не хочет без тебя жить. Пожалуйста, поцелуй меня. Я очень скучала.

— Поцелуй надо заслужить. У нас мало времени. Курьер слишком задержался в твоем доме, надо скорее скинуть вещи Темычу, или охрана насторожится. Иди, зови его.

— Ты меня убиваешь, Стас.

— Я знаю. Иди…»

— Идиотка, что ли?! — я с силой хлопаю планшет на столик, не выдержав.

Я не могу дальше смотреть! Уронив в ладони лицо, я зажмуриваюсь, пытаясь унять колотящееся сердце. Подсматривать за своей сестрой, пусть и через видео трехлетней… а то и большей давности — так мерзко. Особенно, когда само его содержание предельно мерзкое.

Больше всего я ненавидела обман в супружеской жизни. На протяжении нескольких лет я постоянно была рядом с людьми, которые изменяли своим женам. Это была одна из главных причин, по которой я ходила к психологу — просто чтобы она убедила меня относиться к этому проще и не думать, что все мужчины такие. А теперь я своими глазами смотрю, как изменяла моя сестра.

Дура.

Как до такого дошло?

Жаль, что у меня нет других видео.

Я отнимаю руки от лица и тру ладони, возвращая им чувствительность. Наверное, я увидела достаточно, чтобы больше не подозревать Смоленского в плохом отношении к жене и убийстве Али. Пары дней их жизни мне хватило. Я не знаю подробностей их отношений, после того, как правда об измене Али вскрылась, но до этого неадекватной выглядела моя сестра, а не он. Вряд ли он сделал ей что-то плохое. Похоже, что он.. любил ее. Реально.

В принципе, как и я, и мама. Мы ведь тоже любили ее, но когда перед носом Али замаячило лучшее будущее, она без сомнений вычеркнула нас из жизни, как и собралась вычеркнуть в дальнейшем Кирилла.

Я поднимаюсь с дивана и открываю мини-бар в поисках воды. Этикетки на бутылках сообщают мне, что тут, похоже, один алкоголь. Придется спуститься вниз за водой…

Мне придется пройти мимо двери в комнату Смоленского. Чем ближе я подхожу, тем больше меня терзает желание извиниться перед ним. Хотя, нужны ли ему эти извинения? Моя босая нога внезапно наступает на что-то мокрое возле его двери, и я замираю, опустив взгляд вниз.

Лужа?

Что…

Я в шоке округляю глаза. Он что, опять, как в тот день…? Тогда он сорвался из-за происшествия с его отчимом, а сегодня его планы рухнули и случилась неприятная встреча с его настоящим отцом. Это здорово его подкосило, судя по его виду, который я наблюдала, пока мы возвращались домой.

Прошло уже много времени с тех пор, как мы вернулись — я слишком долго смотрела видео, а, значит, вполне возможно, что за это время вода из ванной затопила всю его комнату и он мог умереть…

— Смоленский!!! — кричу я в панике, дергая дверь за ручку. Она запрета! Я начинаю молотить по дереву кулаками, — открывай сейчас же! Я ломаю дверь, если ты не ответишь через секунду! Идиот! Чертов самоубийца!

Я пинаю ногой дверь в район замка. Она жалобно хрустит в ответ, но почти не поддается. Я исступленно верчу ручку, надеясь, что быстро ее выломаю, но в этот момент внезапно щелкает замок и дверь передо мной распахивается.

— Я… — я вскидываю взгляд вверх и тут же зажимаю рот рукой, чтобы не издать какой-нибудь дурацкий звук. Смоленский стоит на пороге в одном полотенце, наспех обмотанном вокруг бедер. Его волосы мокрые. Черные ресницы тоже слиплись от воды, словно Смоленский только-только вынырнул. Тоненькие струйки бегут по рельефным мышцам его тела.

Я растерянно провожаю взглядом одну из капелек воды. Она очерчивает кубики пресса и быстро сбегает за пояс полотенца.

Черт, он в порядке, а я…

— Ты чё? — слышу я смешок, — Саша?

— Извини, — вырывается у меня, пока я не знаю, куда деть глаза, — извини, пожалуйста. Я подумала, что ты снова что-нибудь сделаешь неосторожное… как тогда… Я просто шла мимо на кухню, и наступила в воду перед дверью…

Он опускает взгляд вниз.

— А, — произносит он спокойно, — я пролил минералку, когда открывал. Ты подумала, что я решил утопиться в ванне?

Минералка! Блин, Саша, ты идиотка. Я обреченно закрываю лицо рукой.

— Да, — глухо произношу я, — извини еще раз.

— Ясно. Я в порядке, как видишь. Твоя настойчивость меня восхищает, кстати. Зайдешь внутрь или будешь на пороге торчать?

Я убираю ладонь с лица и удивленно поднимаю взгляд. Смоленский смотрит на меня так спокойно, словно он предложил что-то совершенно обычное.

— Зачем? Я шла на кухню, чтобы попить, — я приподнимаю брови, — хочешь пригласить меня к себе, чтобы выпить воды?

«У тебя из одежды — одно полотенце, а ты приглашаешь меня зайти? Совсем что ли?» — мелькает мысль.

Я и так глаза не знаю, куда деть, чтобы не натыкаться постоянно на эти кубики пресса. Черт, Смоленский сложен просто отлично. Редко можно увидеть такое.

— Я думал, ты голодна, — произносит он, окинув меня с ног до головы взглядом, — вообще, я собирался заказать поесть после душа. Тебе в том числе. Ты можешь выбрать что-нибудь из ресторанов, которые находятся поблизости. Либо могу попросить вернуться повара. Закажешь что-нибудь ему. Там куча продуктов на кухне.

— Нет, спасибо, — я быстро поднимаю ладонь, отказываясь. В сердце селится странное чувство — мне кажется, или Смоленский как-то стремится сблизиться со мной? Сначала тот внезапный поцелуй возле машины, теперь настойчиво приглашает к себе… — Если на кухне куча продуктов, я что-нибудь приготовлю. Зачем ждать час, пока привезут еду?

— Ты умеешь готовить? — брови Смоленского приподнимаются, — в любом случае, зачем это тебе? Проще ведь заказать.

— Я прилично готовлю, можешь не переживать, — перебиваю я его, — что ты обычно ешь?

Он задумчиво смотрит на меня. Потом, спустя паузу, произносит:

— Что угодно. Можешь приготовить, что нравится.

— Я постучу тебе в дверь, как все будет готово, — я отступаю назад, разворачиваясь, — постараюсь побыстрее.

А потом быстро ухожу вниз, чтобы Смоленский не передумал.

Кончики ушей до сих пор пылают от стыда.

* * *

Огромный холодильник действительно забит разнообразными продуктами — я долго в шоке стою перед ним, понимая, что у меня разбегаются глаза и мысли «что бы приготовить». Проверив еще и шкафчики, я понимаю, что в принципе, приготовить могу вообще все, что только в голову взбредет.

Надеюсь, Кирилл не собрался отдать приказ все это выкинуть после отъезда? Какое расточительство!

— Куда ты денешь все эти продукты? — интересуюсь я вслух. Потом смотрю на Смоленского через плечо: он сидит, уже одетый в белую футболку и штаны, скучающе подпирая подбородок кулаком, и наблюдает за мной. Его влажные волосы небрежно зачесаны рукой назад.

Отвязаться от него не удалось. Он решил пойти со мной на кухню, и теперь, стоит мне только посмотреть на него, перед глазами всплывает картина, как он стоит на пороге в одном полотенце на бедрах, демонстрируя свои чертовы кубики пресса и широкие плечи.

Это плохо настраивает на готовку. Не удивлюсь, если я сожгу все к чертям.

— Тут есть люди, которые круглый год присматривают за домом. Они себе заберут все продукты.

— А-а…

Я достаю стейки из тунца в упаковке. Открыв пленку, я настороженно нюхаю еду: никак не могу отучиться от привычки проверять все на свежесть. Это у Смоленского все продукты небось проверяют специально обученные люди, а мне вот иногда кидали в пакет в магазине всякую тухлятину.

— И как пахнет? — раздается над плечом голос, и я подпрыгиваю. Он слишком тихо и незаметно подкрался ко мне со спины! — Помочь в чем-то?

— У тебя руки порезаны, — бормочу я, чувствуя, как моя спина напрягается. Он, конечно, еще не прижимается ко мне, но между нами остались считанные миллиметры. Как минимум, он уже потерся об меня своей аурой, — так что лучше не мешай.

— Я надену перчатки.

— У тебя откроются раны, так что лучше не надо, — мотаю головой я, а потом в ней что-то щелкает, и я интересуюсь: — Постой, ты умеешь готовить?

Если он скажет «да», то это будет поразительно. Если всю жизнь его семье готовили повара, домработницы убирали и гладили вещи, то зачем бы ему это уметь? Даже его вопрос «зачем тебе готовить, проще ведь заказать?» — детектор человека, который ни разу в жизни не держался за ручку сковородки.

— Нет, — отвечает Смоленский мне в затылок, заставляя меня покрыться мурашками, — но мне кажется, что в этом нет ничего сложного. Просто долго.

А, ложная тревога. Смоленский — обычный неумелый мужик. «Нет ничего сложного»? После этих слов мне хочется громко фыркнуть. Пойду забуду все свои неудачные попытки приготовить «макаруны» или муссовые пирожные, ведь это так легко!

— Ладно, — мило тяну я, отодвигая стейки в сторону, — тогда приготовь их, раз это несложно, а я пока займусь овощами.

Я быстро выбираюсь из западни между Смоленским и мебелью, и подхожу к холодильнику. Там я выбираю овощи и зелень, чтобы приготовить их на гриле, а из каких-то сделать легкий салат на ночь. Когда я закрываю дверцу и вижу Смоленского, мне хочется прыснуть от смеха: он выглядит совершенно растерянным, глядя на стейки перед собой. Жаль, что я не могу сфотографировать его лицо.

— Их же просто пожарить надо? — он переводит на меня взгляд.

— Угу, — хмыкаю я.

— И не надо ничем полить перед этим? — он открывает нижний шкафчик и достает перчатки, надевая их прямо на бинты, а я не могу сдержать расползающиеся в улыбке губы.

— Конечно, нужно. Попробуй найти масло и приправы для тунца.

Он открывает шкафчик и смотрит пристально внутрь.

— И что из этого для тунца? — интересуется тихо он, а я, вздохнув, кидаю овощи в раковину и подхожу к Смоленскому. Ну да, тут столько стеклянных красивых баночек с приправами, что новичок в готовке черт ногу сломит. Было бы проще, если местные повара закупались пакетиками с надписью «для идеальной рыбы» или что-то в этом роде.

— Вот этой и этой приправы хватит. Вот эти масла смешай и немного налей соуса. Потом пожарь на сковородке-гриль с каждой стороны по паре-тройке минут.

Я наблюдаю за тем, как он послушно пытается следовать моим инструкциям, словно ребенок, впервые пробующий что-то новое. Каким бы он не пытался казаться властным и суровым в обычной жизни, сейчас с него словно спали маски равнодушия и холодности, а вместе с этим он стал выглядеть на несколько лет младше и беззаботнее.

В голове бьется вопрос — зачем Аля так поступила с ним? Что, жизнь с тем блондинистым парнем действительно показалась ей слаще, чем с мужем? Ведь по одному видео с ним я могу сказать, что парень явно использовал мою глупую сестру в каких-то своих целях.

Почему же она соврала мне, когда вернулась домой в тот вечер? Почему предпочла скрыть Майю, а не попытаться помириться со Смоленским? Почему-то я уверена, что он бы принял ее обратно. И главный вопрос — кто и зачем ее убил?

Я тихо вздыхаю, почувствовав начинающуюся головную боль. Вопросы, на которые слишком сложно будеть получить ответы.

А еще… я так хотела сохранить тайну Али после всего, что случилось, но теперь чувство, что я поступаю очень неправильно, стало еще сильнее терзать меня.

Смоленский имеет право знать, что у него есть дочь. Но я больше всего на свете боюсь, что стоит ему узнать об этом — и я никогда не увижу Майю.

Наша семья — обманщики, которые скрыли от него рождение ребенка. Разве можно подобное простить? Я представляю, как искажается яростью его лицо, когда я рассказываю ему об этом, и меня передергивает от холода. Он не позволит нам приблизиться к Майе ни на шаг, и мое сердце будет истекать кровью после очередной потери близкого человека.

Как же сложно принимать решение, когда с одной стороны на весах справедливость, а с другой — твоя любовь и привязанность к ребенку. Имею ли я вообще право решать?

— Посмотри, — выдирает меня из раздумий голос Смоленского. Он протягивает мне тарелку со стейком, — нормально?

— Вполне, — я тыкаю в рыбу вилочкой. По-моему, он ее немного пережарил, но вряд ли я это ему скажу. Человек, как-никак, в первый раз что-то готовит, — сейчас положу овощи.

Завтра мы с ним расстанемся навсегда и я не смогу больше связаться со Смоленским. Мне нужно принять решение до завтра.

* * *

После ужина, когда я возвращаюсь на кухню с бутылкой вина, то застаю Смоленского спящим. Он сидит, откинувшись на спинку стула, закрыв глаза и размеренно дышит. На одной из повязок проступает пятнышко алой крови.

Я осторожно ставлю вино на стол. Потом подхожу на цыпочках к Кириллу, провожу ладонью перед лицом — нет реакции. Он действительно дрыхнет.

Пару минут я стою, рассматривая его умиротворенное лицо с правильными, красивыми чертами. Потом беру аптечку, аккуратно разматываю бинт с кисти руки и осторожно, едва касаясь, обрабатываю раны. После них наверняка останутся шрамы. Правда, когда я внимательно рассматриваю его руку, то замечаю уже достаточно много маленьких, белых полосочек на руке. Видимо, ему не впервые ранить руки. Бурное детство или постоянные проблемы с гневом? Не знаю даже, что и думать, да и неохота: в голове другие есть тяжелые мысли.

Я заматываю руку бинтом, и кладу ее на стол. Закидываю посуду в мойку, протираю со стола, потом забираю бутылку и направляюсь обратно к себе в комнату.

— Спасибо. — я замираю на пороге, услышав это тихое слово. Потом резко оборачиваюсь. Смоленский сидит в той же позе с закрытыми глазами. Показалось, что ли? Похоже, что да.

Я гашу свет и ухожу в комнату. Похоже, и мне стоит выспаться, потому что у меня уже начинаются галлюцинации.

* * *

— Александра! — я не успеваю даже продрать как следует глаза утром, как в дверь уже настойчиво стучат, — Александра, Кирилл передал, что мы скоро выезжаем в аэропорт.

Я едва приподнимаю веки. За окном — ранее и пасмурное утро. Черт. Такое чувство, что меня вчера били мешком — голова трещит, мышцы болят, шея затекла.

— Александра!

— Я встаю, — бормочу я. Голос у меня еще тот, как у простуженной псины. Господи, может, Смоленский меня оставит тут на денек? Я высплюсь и возьму билеты на другой рейс…

«Майя…» — шепчет тихонько разум, и я в панике распахиваю глаза. Какой денек?! Я до сих пор не знаю, что случилось с матерью и племянницей и почему они не отвечают!

Скинув одеяло, я подхожу к зеркалу, которое безжалостно отражает мое помятое лицо. Сбегав быстренько в душ и немного взбодрившись, я переодеваюсь, складываю все вещи в чемодан и крашусь, завернув волосы в гульку. В дверь снова стучат, уже более робко.

— Александра, разрешите передать вам кофе?

— Секунду.

Причесавшись и закончив с макияжем, я открываю дверь.

— Возьмите, пожалуйста, — незнакомый мужчина протягивает мне кофе в бумажном стаканчике из какой-то, видимо, местной кофейни, — прошу прощения, но Кирилл Владимирович просил передать вам, что выезд через десять минут. Сейчас я пришлю к вам человека, который заберет багаж.

— Хорошо, — киваю я, забирая кофе. Закрыв дверь, я быстренько пытаюсь проглотить еще горячий напиток. Руки немного подрагивают от недостатка сна и нервов. Набрав номер мамы, я снова слышу механическое «Абонент недоступен» и закрываю глаза, сжав пальцами переносицу. Успокойся, Саша. Ты не можешь сейчас же очутиться там, нервами делу не поможешь.

Главное, чтобы рейсы не перенесли. Открыв глаза, я смотрю на небо, которое затягивает тяжелыми, черными тучами.

Допив кофе, я выкидываю стаканчик в мусор. Внезапно мой взгляд падает на открытую вчера бутылку вина. Она стоит на самом видном месте — на столике возле кровати.

Упс.

Я быстро хватаю со столика бутылку и мечусь по комнате, прикидывая, куда ее деть. Мне уже выходить надо, сейчас придут за моим чемоданом, а я тут улики не успела уничтожить! Не уверена, что Смоленский обрадуется, узнав, что я вчера в одно лицо дегустировала дорогое выдержанное французское вино. Из меня получилась слишком уж дорогая эскортница. Черт!

Я открываю окошко и быстро выливаю остатки наружу. Бутылку кидаю в мусорную корзину, замаскировав бумажными салфетками и надев на горлышко стаканчик из-под кофе. Вряд ли кто-то станет рыться в мусорке. Фух.

— Вы готовы? — раздается за дверью голос, и я распахиваю ее, кивнув. Этого парня я уже узнаю — охрана Смоленского, — из вещей только этот чемодан?

— Да, — произношу я и выхожу, направляясь к лестнице. Чем ближе я к выходу, тем настороженнее прислушиваюсь: внизу хлопает громко дверь и отдаленно доносится поток ругательств.

— Какой, нахрен, душ, Тох?! — я спускаюсь по лестнице, прислушиваясь к голосам, принадлежащим двум моим «любимым» Церберам, — мы нихрена никуда не успеем!

— А чё, я так поеду?! От меня бухлом за версту несет, если меня тут остановят — мы точно на самолет не попадем!

Я внезапно ахаю и закрываю ладошкой рот, когда спускаюсь вниз и передо мной предстает странная картина: Цербер по имени Антон стоит, разведя руки, а по его лицу стекают бордовые капли. Впрочем, вся белая футболка мужчины расчерчена алыми разводами, все руки и шея, словно его пытались убить.

Только я быстро понимаю, что это не кровь. По запаху винограда, который стоит в холле.

— А-а, — Цербер замечает меня, стрельнув тяжелым, мрачным взглядом, — Доброе утро, Александра. Как спалось?

Звучит саркастично. Я начинаю краснеть, понимая, куда делось вино, которое я, не глядя, выплеснула за окно. Но признаться в том, что именно я это сделала — сложно. Хотя, для Цербера все очевидно.

— Нормально, — бормочу я, намереваясь быстренько проскользнуть мимо. Саша, ты идиотка. Если б меньше металась — отправила бы вино в унитаз, а не на голову охране. Теперь будешь делать вид, будто ты тут не при чем?

— Да? А у нас тут форс-мажор. С неба льется дождь из спиртного. Уделало машину и меня. Не знаете, в чем причина?

— Нет, — бормочу я еще тише, а потом закашливаюсь, учуяв какой-то мерзкий запах.

Это уже не вино!

— Твою налево, Антон, — слышу я за спиной недовольный голос Смоленского. Обернувшись, я смотрю, как он, сморщив нос, спускается вниз. Видимо, у него более развитый нюх, чем у меня, потому что мерзкий запах он учуял раньше. Кирилл достает из кармана белый платочек и по-настоящему аристократично прикладывает к лицу.

Вау. Я приподнимаю бровь после его жеста. Выглядит красиво.

— Антон, чем от тебя несет?

— Дерьмом, — фыркает Цербер, хмуро глядя на нас, — сначала меня облили вином, а потом я от неожиданности поскользнулся упал в кусты. Там и вляпался.

— Да ладно, — хмыкает второй Цербер, — и кто мог наложить в кустах кучу? Тут все закрыто и охрана целыми днями в камеры палит.

— Я откуда знаю? Наверное, тот же человек, который и вино в окна выливает.

— Ты!… — не сдержавшись, от возмущения восклицаю я и тыкаю в Цербера пальцем. Он приподнимает в ответ брови, с посылом «и что ты мне скажешь?».Я замолкаю, сжав руку обратно в кулак. Блин. Отлично я себя выдала. Но этот хам…

— Переоденься резче и сожги вещи. Времени у нас осталось мало, — вздыхает Смоленский. Потом он переводит взгляд на меня и я чувствую, как снова краснею: в нем немой укор, — Саша, серьезно? В окно?… Если это то вино, о котором я думаю — его купил еще мой прадед.

— Извини, — выдыхаю я, и, окончательно покраснев, убегаю на улицу от взглядов, устремленных на меня.