Глава 10

Драгон

За несколько часов до

«19 февраля в 13:14 по местному времени (18:14 UTC) землетрясение магнитудой 8,2 произошло к востоку от Имфала, столицы северо-восточного штата Индии Манипур, за ним последовали десятки афтершоков магнитудой до 4. На данный момент, число жертв природного катаклизма, следующие: пятнадцать тысяч сто пятьдесят человек — погибли, пять тысяч двести сорок семь — ранены. Власти ОАЭ и Саудовской Аравии пожертвовали пять миллионов долларов на гуманитарную помощь пострадавшим…», — прислушиваюсь к радио-новостям, открывая все новостные ресурсы, что уже во всю трубят о трагедии.

Черт. За последний год это далеко не первое стихийное бедствие, унесшее тысячи жизней. Вопрос, не в том, что будет с миром дальше, а в том — кто приложил к этому руку?

Вселенная, Бог, Природа? Сомневаюсь. Скорее тот, кто мнит себя Божеством.

Я до сих пор не остановил это. Теперь, я еще больше убедился в том, что блокировка моих счетов в банке, как раз во время трагедии — не случайность. Пытаюсь прикрыть глаза, хоть на несколько секунд, чтобы перезагрузить мозг, но телефонный звонок прерывает запланированную в машине медитацию. Иногда наличие водителя совершено бесполезно, если ты не можешь расслабиться даже в машине.

— Драгон, все счета восстановлены, — докладывает обнадеживающим голосом Рина. — Банк выдал стандартный ответ: проблемы из-за хакерской атаки. Средства всех клиентов были заморожены в целях безопасности.

— Хорошо, — ощущая, как от злобы скулы сводит, я закипаю от гнева и невыраженной агрессии, направленную в сторону своего ближайшего родственника. — Поручи финансовым директорам разработать план по выводу финансовых средств в независимые хранилища.

— Эм, Драгон, — неуверенно отзывается Рина, тяжело вздыхая. Выручить то, о чем я прошу, фактически невозможно. — Не уверена, что это…

— Попытайся, мать твою, это твоя работа, — ледяным голосом отрезаю я, ударяя кулаком по переднему креслу автомобиля. В костяшках пальцев разрастается жгучая боль, но это то, что мне просто не обходимо испытывать. Боль, злость, ярость — именно в таком состоянии я намерен навестить замок «графа Дракулы».

У семьи Голденштерн несколько идентичных дворцов, расположенных по всему миру. США, Англия, Европа, Россия, Китай…на самом деле их двенадцать. Они все выглядят фактически полными копиями друг друга и под завязку забиты символикой рода. Причина, по которой сейчас мой брат тоже находится в ОАЭ, проста — на данный момент это одно из самых безопасных мест на земле, учитывая то, что затевает мой брат.

Если моя семья — зло во плоти и исчадье ада, то он тот, кто намерен управлять этим злом и направлять смерть и кровь в те места, в какие ему заблагорассудиться. И если мир — древнегреческий миф, то он в нем Аид, что живет под землей, а не на Олимпе.

При этом он никогда не прольет кровь своими руками. Для выполнения грязных дел у него есть свита, как у любого себя уважающего управленца, возомнившего себя Богом.

Когда-то мы были лучшими друзьями, а не просто сродными братьями. Может быть, именно из-за нашего прошлого, у нас никак не получается прикончить друг друга.

— Добрый день, Ричард, — приветствую дворецкого, выходя из машины. — Где Лео?

— Сэр, вы без предупреждения, — нервно замечает седовласый латиноамериканец, отвечающий за порядок в доме. Его нижняя губа дрожит, он в защитном жесте поправляет бабочку в районе горла. Еще бы, у меня бы тоже возник приступ удушья, если бы я был вынужден выполнять приказы Леона.

— Ты забыл, кто я, Ричард?

— Конечно, я помню, мистер Голденштерн. Вы тоже мой хозяин, — опуская взгляд, дворецкий склоняет голову.

— Тогда быстро скажи, где мой брат.

— В мастерской, сэр.

Мать его, далеко это. Придется блуждать по дворцу, где заперты все мои детские и неприятные воспоминания, потому что этот дом ничем не отличается от того, где я провел детство. Единственная существенная разница — это сад. Здесь нет яблоневых деревьев, цветущих ив, размашистых платанов, в тени которых удобно прилечь и почитать книгу. Вокруг только песок, пальмы и искусственная трава нереально зеленого цвета.

Я врываюсь в мастерскую Леона ровно через пятнадцать минут. Я часто видел его в этой позе — замерившим перед холстом, с кистью в зубах. Длинные для мужчины волосы небрежно спадают на лоб, и он постоянно дует на них, либо поправляет высокомерно-аристократичным жестом.

Мы одинакового роста и телосложения. Высокие, широкоплечие, крупные. В отца, естественно. И даже внешне мы чем-то похожи, иначе смысла бы не было в этой «голубой крови» над которой трясутся Голденштерны, и заключают браки только между кровными родственниками.

Да, все именно так. И всем плевать, с какими нарушениями в психике и не только в ней могут родится дети. На дворец двадцать первый век, но за закрытыми дверьми роскошных дворцов, в мире до сих пор ведется пресловутая «Игра Престолов».

Может быть, поэтому, я — не такой, как они. Я сын любовницы, признанный отцом, как родной. У меня довольно много полномочий и власти, и могло бы быть еще больше, если бы я не пытался навязать свои правила. Тем не менее, первым в очереди на главу мирового порядка после моего отца был наш старший брат, пропавший без вести. Затем — Леон и его дети. Следующим на очереди является дядя, и только потом я.

— Я видел новости. Твоих рук дело? — не утруждая себя приветствием, задаю вопрос я. Леон оборачивается, доставая кисть из зубов. Его серые, почти прозрачные глаза, в которых невозможно разглядеть дна, как и человечной души, контрастируют с черной футболкой и брюками в тон. Пожалуй, взгляд — единственное, что могло бы быть светлым в его чудовищно привлекательном образе, но даже они, являясь такими яркими и светлыми, кажутся мне воплощением врат в преисподнюю.

Когда-то в них было больше жизни. Когда-то, мне казалось, что я вижу в них свое отражение. Когда-то, я хотел, чтобы мы были заодно. Но с каждым годом, с каждым отмеченным вместе днем рождения, я все больше осознал, что мы никогда не поделим власть, потому что оба к ней стремимся.

Возможно, с разных сторон и противоположными взглядами.

И был момент, когда я отказался от всего, ради того, что стало моим смыслом, пока не потерял это навсегда.

— Нет, брат. Ты опять за свое, — тоном ленивого манипулятора отзывается Лео, вскидывая одну бровь. Несмотря на то, что он кажется еще более бездушным существом, чем я, его лицо всегда выражает больше эмоций. Люди, наделенные властью, вообще одарены неплохими актерскими данными. — В любом проишествии у тебя всегда виноват я. Знаешь, это обидно. Или…комплимент. По-твоему я способен создать землетрясение? — усмехается Лео. — Значит, ты наконец увидел во мне Бога, — дразнит меня брат.

— Тектоническое оружие, биологическое оружие, химическое…мне продолжить? Я прекрасно знаю на что вы способны.

–Мы способны, Драгон. Ты тоже часть нашей семьи, — бросив на меня долгий и пронзительный взгляд, хладнокровно поправляет меня Лео.

— Я хочу жить свою жизнь. Я хочу, чтобы ты, не вставлял мне палки в колеса, для того, чтобы отвлечь мое внимание и организовать очередную гадость. Я не верю в то, что сбой с моими счетами был случайностью.

— Даже если бы это не было случайностью, как бы ты смог меня остановить? Вопрос риторический, Драгон. Ты ведешь со мной эту войну, Драгон. А не я, — слегка цокая языком, отзывается брат. Медленно качает головой, притворяясь едва ли не святым отцом, не способным на грех, зло и убийство. Двуличное создание, которое всегда пытается выставить меня безумцем, помешанным на своих бредовых идеях, меандре и других артефактах, принадлежащих Голденштерн. — Мне незачем вести с тобой войну. И я никогда не делал того, в чем ты меня обвиняешь долгие годы. Я не убивал твою жену. И твоего ребенка, — он медленно подходит ко мне вплотную, не разрывая зрительного контакта.

Поединок, равносильный войне ядерных атомов, циркулирует между нашими напряженными взглядами.

— Признай, наконец, что ты не можешь оставить меня в покое, потому что винишь меня в том, чего я не совершал, — доставая из карман брюк шахматную фигуру белого цвета, он раскрывает мою ладонь и сжимает ее в моем кулаке.

— Это ты не можешь оставить меня в покое, Леон. Ты всегда знал, что мне не нужна власть в этой семье. Все, чего я всегда хотел — независимости и свободы, — Лео отрицательно качает головой, не доверяя моим словам.

И правильно делает. Потому что, после того, что он сделал, мне недостаточно независимости.

— Шесть лет назад я окончательно отошел в сторону, отказавшись участвовать в ваших с отцом делах. Мне прекрасно известно, что серия терактов в Нью-Йорке и Лондоне была вашим проектом, и казна семьи до краев переполнилась окровавленным золотом. Там были дети, Лео. Десятки детей, женщин, невинных. Я понимаю, что для тебя, люди — лишь муравьи, разменные монетки, которыми можно выстроить лестницу на пьедестал. Пресловутый долбаный мировой трон, которым ты грезишь.

— А разве ты не грезишь им же, Драгон? Ты думаешь, что у тебя благие намерения. Но так или иначе, ты стремишься к власти, пусть и независимым путем. Ты когда-нибудь думал о том, что будет, когда ты ее получишь? — вслух рассуждает брат, в одержимых глазах которого я вижу свое отражение.

Мы слишком похожи. Мне это не нравится.

Я такое же порождение тьмы и абсолютного зла, я заражён этой проклятой голубой кровью, дурацкими обязательствами, старыми ритуалами и символами, от которых мне все детство было тошно. От которых я всегда стремился уйти. А Леон…он боготворит их. Даже сейчас, он без конца прикасается к своим печаткам власти — сейчас их на нем три.

Первую дарят при рождении — печатка с гравировкой твоего имени и тотемного животного. У него это львиный профиль с широко распахнутой пастью.

Вторая, с золотой звездой — когда достигаешь совершеннолетия и присягаешь на верность ценностям и целям семьи.

Третья — когда вступаешь в брак с представительницей голубой крови. С женщиной, представительницей одной из семи влиятельных семей. Я уже упоминал, что большинство из них — наши близкие родственники, не считая семей-представителей других частей света. Самыми генетическими дальними является китайская и арабские семьи.

— Думаешь, ты будешь спокойно вести дела и управлять чужими головами, не прибегая к жертвам? — цокнув языком, выдает со скепсисом. — Не все люди для меня муравьи, Драгон. Но выживают сильнейшие, это факт. Лучшие из лучших. Остальные перерождаются и совершенствуются.

Сукин сын, а ты переродиться не хочешь?

— Кто дал тебе право решать, кому жить, а кому умирать? — перед внутренним взором вспыхивает знакомая картина. Она прерывистая, черно-белая, и не такая болезненная, какой могла бы быть, если бы я помнил все.

Я вижу себя. Все вокруг объято огнем, в то время как в моих глазах пылает кислотный пожар из сдерживаемых слез. Из губ отчаянно вырываются их имена…, я падаю на колени, сжимая в кулаки горсти пепла.

— Это лотерея, — Лео пожимает плечами, словно речь идет о глупом лотерейном билете за один доллар. — И мое время однажды придет. Все мы когда-то умираем. Я намерен жить очень долго, но не вечно. И к тому времени, как я отойду от дел, у меня будет наследник. Даже несколько, как у нашего отца.

— Тогда в чем проблема, Лео? Все, кто верен нашей семье, и служит Голденштерн прекрасно знают, каким образом передается власть. Я очень далек в этой очереди, особенно, если ты займешься созданием этих самих наследников. Но, очевидно, ты слишком занят мелкими делишками — куда важнее сунуть нос в мои деньги, которые я вынужден где-то хранить. К сожалению, в мире пока не существует ни одного банка, не связанного с Голденштерн, и ты решил нагло этим воспользоваться. Меня поражает, что ты до сих пор боишься меня. Боишься того, кто занимает далеко не первую очередь после тебя. Иначе бы ты не опускался до таких мелких развлечений с младшим братом, а снимал сливки там, где можно собрать много преданных твоей воле. Допустим, от первого кандидата ты избавился, Лео. От отца — тоже. Когда он умрет, тебя ждет инаугурация перед всеми представителями «голубой крови» и главами государств. Если бы я хотел этому помешать, я бы сделал это давно и не стал бы ждать четыре долгих года.

— Ты по-прежнему настаиваешь на том, что я устранил Артура, — слегка поморщившись, произносит имя своего старшего и родного брата. Леон и правда, великолепный актер. Ему удалось изобразить на лице боль, в которую я бы поверил, если бы хорошо не знал его. — И взялся за тебя?

— Потом ты отравил отца. К твоему несчастью, он выжил, оставив тебя в подвешенном состоянии. Ты не подберешься к нему, пока я жив.

— Мм, — поджав губы, карикатурно соглашается со всем Леон. — И что же я сделал дальше? Напомни. Забываю о списке твоих обвинений.

— Затем, ты спрятал меандр, нашел меня и мою семью в глуши штата Вашингтон. Убил меня, но я оказался живучей тварью. Спасибо бронежилету, — меня начинает подташнивать, когда вспоминаю ощущения от удара пули и вкус смерти во рту.

— Зачем мне это, Драгон? Ты сам сказал, что не претендовал на власть. Ты говорил мне об этом и мне не мешал. Тебе не кажется, что-то в твоих версиях не сходится? Например: если бы я верил в силу меандра, я бы уж точно не стал его прятать. А давно использовал бы. И в первую очередь, я использовал бы его на тебе, чтобы обернуть в свою веру, сделать тебя своим соратником и правой рукой. Я слишком дрожу нашей кровью, чтобы убивать родственников. И потом, ты упустил еще один момент. Наш дядя Астон. Он жив, здоров, и насколько я знаю, сейчас упивается дорогим виски и полуголыми красотками где-то в районе средиземного моря на двадцатиметровой яхте. Почему, по-твоему, я не убил его, если он является главным претендентом после смерти отца?

— Возможно, у вас есть договоренность, о которой мне не известно. Возможно, он обладает какой-то ценной информацией и убивать его пока рано. Других вариантов у меня нет, Лео.

— И к чему мы вновь это обсуждаем? Если ты не веришь в мою невиновность касательно смерти своих близких, я не стану доказывать обратное, — мой брат такой же превосходный манипулятор, как и я.

С самого детства у нас было много совместных поединков — шахматы, фехтование, теннис, гольф, скачки. Мы либо обыгрывали друг друга по очереди, либо доводили игру до «ничьи». Мы могли бы быть друзьями, но наши отношения становились напряженнее с каждым годом. А после того, что произошло, о близости не может быть и речи.

— Я пришел облегчить тебе задачу, — рывком достаю тяжелый кольт из-за пояса. Лео слегка меняется в лице, все-таки огнестрельное оружие в его мастерской, что является для него «святая святых», даже его способно выбить из колеи. Я подхожу к нему вплотную, сжимаю оружие в его ладони и направляю дуло в область своего сердца.

У меня оно находится справа. Это врожденная аномалия и она никак не мешает мне жить.

— Заверши то, что тогда не удалось. Убей меня прямо сейчас, на глазах у своих картин, — не испытывая страха, выплевываю ему в лицо я. Хотя нет, вру. Студя по учащенному сердцебиению и сбитому дыханию, мне все-таки страшно. С инстинктами выживания ничего не поделать.

— Ты мой брат, Драгон. Я не могу убить тебя.

— У нас разные матери, и твоя всегда меня ненавидела. Я всего лишь сродный брат.

Лео качает головой, глядя на меня чуть-ли не ангельским взором, в котором поют святые и купидоны. Но это выглядит довольно странно, при том, что глаза его остаются пустыми и серо-белесыми, как у «Белого ходока» из «Игры Престолов».

— Тебе слабо убить меня своими руками? Только чужими можешь?

— Тебе известно, что мы не можем причинить друг другу вреда по одному Богу известной причине, — усмехается Лео. — И я еще раз скажу, что я не трогал тебя и твою семью. Кто бы это ни был, то был не я. Мне это просто не интересно, брат. Как ты уже сказал — ты бастард, полукровка. Ошибка моего отца. Ты мне не конкурент, — спокойно отзывается Леон, прекрасно зная, где в моем эго находится слабое место.

Ему не повезло, потому что мне хорошо известно его.

— Я бы не был бы в это так уверен.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. В любом случае, время расставит все по местам. Или меандр.

— Я не верю в силу меандра, — притворно фыркает Лео. — Этот прибор — одна из реликвий семьи, глупая легенда. Ты же знаешь, как наши праотцы из средневековья любили всякую дичь. Даже эта традиция — называть детей, как животных и создавать им тотемы — глупость с завышенной значимостью. Признаюсь, к некоторым из них я питаюсь слабость, но не к меандру.

— А если я скажу тебе, что мои испытания и попытки повторить эту безделушку привели к тому, что я воссоздал оригинальную версию? — Лео приподнимает брови, искренне удивляясь моему вопросу.

— Это невозможно, без копирования оригинальных данных. Без правильной настройки радиоволн, это лишь кусок металла или пластика. Либо то, что влияет на сознание не лучшим образом, — многозначительно вскинув брови, явно намекая на мое сознание, Лео убирает кольт в сторону и опускает на стол и разведенными красками.

Наш словесный поединок прерывает телефонный звонок. Леон берет трубку, слегка меняясь в лице. До меня доносятся звуки женской истерики, свидетельствующие о том, что Эльза прекрасно справилась со своей работой.

— Да, любовь моя. Что? Что ты несешь? Я тебя не понимаю, — ледяным тоном разговаривает с женой, не демонстрируя чувств. — Хорошо. Давай обсудим это за ужином, — опускает трубку и переводит взгляд на меня, выдыхая: — Женщины.

— Кажется, у тебя проблемы, если я расслышал все верно.

— Найоми хочет развестись. Но она не станет этого делать. Я ей не позволю.

— Если ей это удастся, то перемирие и сотрудничество Голденштернов и Моранов завершится. А это несет за собой много проблем для тебя, — брат внимательнее разглядывает меня, явно просчитывая в голове какие-то новые манипуляции и схемы, пытаясь оценить, насколько я могу быть причастен к истерике Найоми.

Вытягивает вперед руку, раскрывая ладонь. Я опускаю на нее черную шахматную фигуру.

— Когда мы закончим, Драгон?

— Когда кто-нибудь одержит победу, — пожимаю плечами я, подавив улыбку. — Мне нужно идти, — разворачиваюсь, направляясь к выходу. Что-то заставляет меня остановиться у одной из картин, нарисованных братом. Замираю в безмолвии, разглядывая изображение свежего леса, в недрах которого сокрыто озеро с водопадом. Красота кристально чистой воды меркнет на фоне совершенства девичьей фигурки. Лесная нимфа стоит спиной к зрителям. Обнаженная, идеальная. Ее нагота по пояс сокрыта водой, но это не мешает мне любоваться чувственными изгибами девушки.

— Она восхитительна, правда? — комментирует мое залипание брат. — Возможно, не так плохо, если я разведусь.

— Судя по всему, ты по-прежнему одержим ей. Своей музой.

— Если бы ты хоть раз ее увидел, ты бы меня понял.

— Удивительно, что ты способен на любовь. А мне это чувство уже не знакомо, — кивнув, я бросаю последний взгляд на девушку, и покидаю мастерскую Леона.