Глава 24

Не знаю, сколько прошло времени, этого томительного ожидания. Я вдруг почувствовала, как устала. Не физически, нет. Тело отдохнуло. Это другая усталость: от страха, от ненависти, от того, что весь мир перевернулся за каких-то двое суток.

Фотография в рамке смотрела на меня.

Незнакомая мне девочка. Открытая, счастливая и беззащитная улыбка. Такая бывает только у детей, которые ещё не знают, что мир умеет бить больно. И глаза. Тёмные, глубокие, его глаза. Только в них нет той стали, того холода, которым он смотрит на всех вокруг. В них детское доверие и радость.

Я смотрела на эту девочку и пыталась понять, каким надо быть отцом, чтобы твоя дочь так улыбалась. Не натянуто, не для фото. По-настоящему.

Он смог это сделать. Несмотря на всё.

Взяла рамку в руки. Стекло прохладное, гладкое. Перевернула. Ничего. Ни даты, ни надписи. Только снимок.

Его дочь. Несомненно.

Внутри что-то дрогнуло. Не ревность, нет, не то слово. Удивление. Человек, который вчера угрожал привязать меня к столбу, у которого в руке был пистолет, который выбивал двери и стрелял в людей, этот человек хранит на рабочем столе фотографию маленькой девочки. Не в ящике, не в кошельке, а здесь, на виду.

Зачем? Чтобы каждый день, садясь за дела, видеть её?

Я поставила рамку на место. Пальцы не слушались, чуть дрожали.

Он не чудовище.

Мысль пришла не сразу. Она пробивалась сквозь слои страха, злости, унижения, сквозь те два дня, которые я провела в этом доме. Я ненавидела его вчера. Ещё утром, когда он целовал меня в шею и говорил: «Ты моя». Ненавидела за то, что купил, за то, что принуждал, за то, что моё тело предавало меня в его руках.

Но сейчас, в этой тишине, я вдруг увидела другое.

Он дал мне телефон. Знал, что я могу позвонить в полицию, подруге, кому угодно. Только предупредил: «Любые звонки выйдут тебе боком». Но не отнял. Рискнул.

Пришёл за мной. Ночью. С пистолетом, в промзону. Нёс меня на руках, когда я не могла идти. И в машине не требовал ничего. Просто сидел рядом и молчал. А потом сказал: «Доверься мне, Мира».

Я не хотела доверять. Я вообще никому не хотела доверять. После Артёма тем более. Но сейчас, сидя в его кресле, вдыхая его запах, я поняла: Он не тюремщик.

Аргунов — единственный, кто меня не предал.

Артём продал. Похитители избили и приковали к трубе. А этот человек с этой пугающей властью, он вытащил меня. И ни разу не спросил: «Что ты мне за это дашь?»

Закрыла лицо ладонями. Горячо. Щиплет глаза. Слёз нет. Выплакала всё там, на складе. Но внутри разливалось что-то тёплое, живое, чему я не решалась дать имя.

Страх за него.

Господи, Мирослава. Ты сошла с ума? Ты должна бояться его, а не за него.

Но тело уже не слушалось доводов разума. Оно запомнило, как сильно билось его сердце под моей щекой, когда он нёс меня к машине. Как пахло от него порохом и потом. И как он сказал: «Всё, я здесь». Так, будто это я была его домом, а не он — моей тюрьмой.

Часы пробили час дня. Один удар, медленный, тяжёлый.

Я вздрогнула.

Где он? Что с ним?

Вскочила с кресла. Подошла к окну. Двор пустой, только охрана у ворот. Машины нет.

Вернулась к столу. Пальцы пробежали по гладкой поверхности, замерли на рамке. Девочка улыбалась, не зная, что её отец где-то там, возможно, в перестрелке, возможно…

— Не смей, — сказала я вслух. — Ты не имеешь права.

Кому? Себе? Ему? Не знаю.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я вышла в коридор. Мария стояла у лестницы, разговаривала с горничной. Увидела меня и замолчала.

— Мария, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Он звонил?

— Нет, Мирослава Сергеевна.

— Когда он должен вернуться?

Она опустила глаза.

— Даниил Романович не предупреждает о таких вещах.

Я сжала кулаки.

Вернулась в кабинет. Села в кресло. Снова взяла фотографию.

— Интересно, как тебя зовут.

Девочка молчала. Только улыбалась.

— Твой папа… он сложный человек. Он сделал больно мне. Но он пришёл. Спас. Знаешь, это дорогого стоит.

Я поставила рамку на место, откинулась в кресле, закрыла глаза.

И ждала.

Дверь хлопнула. Резко, громко, с тем самым хозяйским размахом, который я уже узнала.

Я вылетела из кабинета быстрее, чем успела подумать.

Он стоял в прихожей. Внешне всё такой же: в костюме как с иголочки, разве что галстук отсутствовал и ворот рубашки небрежно распахнут. Но под глазами тени. Губы сжаты в тонкую линию. И только глаза: живые, чёрные. И в них облегчение.

Наши взгляды встретились.

Он увидел меня и выдохнул.

Я заметила. Этот выдох был громче любого слова. Он выдохнул так, будто всё это время не дышал. Будто боялся, что меня здесь не будет. Что я снова сбежала. Или что меня снова украли.

А я стояла и не могла двинуться.

Сердце готово было выпрыгнуть то ли волнения, то ли от этой бешеной, необъяснимой радости, которую я не хотела признавать.

Он жив.

Он вернулся.

Аргунов шагнул ко мне. Один шаг. Второй. Остановился в шаге от меня.

Смотрел сверху вниз. Молча.

Я смотрела снизу вверх. Тоже молча.

В прихожей было тихо. Мария исчезла. Умная женщина, не лезет, когда не надо. Охрана снаружи. А здесь только мы. Только он и я.

Медленно поднял руку, будто боялся меня спугнуть. Пальцы осторожно, почти невесомо коснулись моего лица. Провели по щеке, по скуле, по губам. Я не отстранилась. Не могла.

— Ты здесь, — сказал он. Голос хриплый, севший, будто он не говорил несколько часов. Или кричал.

— Я обещала, — ответила я. И сама удивилась этому «обещала». Я ничего ему не обещала. Но сейчас, в эту секунду, мне казалось, что обещала. Что не уйду. Что дождусь.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. Чуть надавил.

— Боялся, что сбежишь.

— Боялась, что ты не вернёшься, — вырвалось раньше, чем я успела подумать.

Он замер.

Глаза потемнели ещё больше, стали почти непроглядными. В них что-то дрогнуло. Что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Мирослава, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Ты боялась за меня?