Глава 26

Спросила и только потом заметила, что перешла на «ты», что это случилось само собой, естественно, будто так и должно было быть, и сейчас не было времени на приличия, на гордость, на эту дурацкую игру в «кто кого», потому что главное то, что я видела своими глазами: кровь, его кровь, на том, кто вчера нёс меня на руках, вытаскивая из ада.

— Пустяки, — ответил он небрежно.

Но я чувствовала напряжение в его голосе. Ту самую фальшивую лёгкость, которой прикрываются сильные люди, когда не хотят показывать слабость. Он бросил пиджак на спинку стула, сам опустился в кресло за письменным столом, и его взгляд мельком скользнул по рамке с фотографией, стоящей на столе.

Девочка, его дочь, смотрела на него с той самой открытой детской улыбкой, и я успела заметить, как на мгновение его лицо смягчилось, а потом маска вернулась, непроницаемая и холодная.

— Ну уж нет, — сказала я, подходя ближе, чувствуя, как внутри поднимается волна злости на него за эту браваду, за это «пустяки», за то, что он пытается отмахнуться, будто рана ничего не значит. — Покажи. Я хочу видеть. Насколько по-твоему это «пустяки»?

— Мирослава, я же сказал, прошла по касательной, не более того.

— Заражение и летальный исход от сепсиса можно получить и от занозы, — парировала я, чувствуя, как голос становится твёрже, как внутри разгорается этот странный, почти материнский гнев, который не позволяет мне отступить. — Покажи мне.

Я уже стояла рядом с ним, чувствуя тепло его тела, его дыхание, и мои пальцы сами потянулись к пуговицам на его рубашке. Не спрашивая разрешения, не ожидая, пока он согласится, я просто делала то, что должна была сделать, потому что иначе не могла.

Он не остановил меня, только смотрел снизу вверх, чуть приподняв бровь, наблюдая за моими движениями с тем же изучающим интересом, с каким рассматривал меня в первый вечер, и этот взгляд обжигал кожу, заставлял сердце биться быстрее.

Я стояла так близко, что чувствовала каждый его вздох, каждый выдох. От него пахло порохом, потом и тем самым дорогим парфюмом с острой ноткой перчинки, который въелся в мою память, смешиваясь с металлическим запахом крови. Этот коктейль ударил в голову, заставляя мысли путаться, а пальцы слегка дрожать, когда я расстёгивала пуговицы, одну за другой, медленно, чувствуя, как ткань расходится, открывая его грудь.

Рубашка разошлась, и я увидела его торс: широкий, смуглый, с чёткими контурами мышц, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Накачанное, атлетически сложенное тело предстало передо мной во всей своей непристойной красоте, и я невольно задержала дыхание, чувствуя, как внутри что-то ёкает, как по телу пробегает горячая волна, которую я пыталась игнорировать.

Ничего себе. Я знала, что он в форме. Но чтобы настолько…

Пальцы замерли на последней пуговице, и я поняла, что смотрю на него, как на произведение искусства, которое не должно вызывать во мне ничего, кроме отвращения, но вместо этого вызывало совсем другие чувства. Я облизнула губы. Нервный жест, который выдавал меня с головой, и я знала, что он это видит, чувствует, смакует.

Ничто не укрылось от его глаз. Аргунов следил за мной, за каждым движением, за каждым вздохом, и я видела это по его прищуренным глазам, по тому, как он чуть наклонил голову, явно наслаждаясь моей секундной растерянностью. Этот его насмешливый интерес злил меня до белого каления, но одновременно заставлял кровь быстрее бежать по венам.

— Я не знала, что вы скрываете под пиджаком такое… — начала я и осеклась, понимая, что сейчас брякну что-то совсем неуместное, что-то, что разрушит последние остатки моего самообладания, и я заставила себя сосредоточиться на ране, на том, что действительно важно. — Ладно. Показывай руку.

Он послушно сдвинул рубашку с правого плеча. Я увидела импровизированную повязку, наложенную наспех. Бинт, пропитанный кровью, который уже начал подсыхать, но края ещё оставались влажными, и я поняла, что кто-то перевязал его прямо в машине, воспользовавшись аптечкой, на скорую руку, лишь бы остановить кровь. По касательной? Ну-ну.

Выпрямилась, чувствуя, как внутри всё кипит от злости на него за эту небрежность, за то, что он не обратился к врачу, за то, что рискует своим здоровьем, будто оно ничего не значит, и, развернувшись, быстрым шагом вышла из кабинета, почти бегом, чувствуя, как сердце готов выскочить из груди.

— Мария! — крикнула я в пустоту коридора, и та появилась мгновенно, будто стояла за дверью и ждала, будто знала, что я позову, и в этом была какая-то странная, почти пугающая предопределённость, от которой по спине пробегали мурашки.

— Мирослава Сергеевна?

— Аптечка. Срочно. И бинты. И что-то для обработки раны. Йод, перекись, я не знаю. Всё, что есть.

Мария кивнула без лишних вопросов и исчезла так же быстро, как появилась, а через минуту вернулась с большой белой коробкой, на которой красным крестом был нарисован символ спасения. Я взяла её из рук экономки, чувствуя, как пальцы сжимают пластик, как внутри всё дрожит от напряжения.

— Я могу помочь, — предложила она тихо, и в её голосе чувствовалась забота, но я покачала головой, сама не зная, почему отказываюсь от помощи, почему хочу сделать это сама, почему мне важно быть рядом с ним в этот момент.

— Нет. Я справлюсь.

Вернулась в кабинет и прикрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем я ожидала. Мы остались вдвоём, в этой тишине, в этом полумраке, который сгущался за окном, и я чувствовала, как напряжение между нами становится почти осязаемым, как воздух вибрирует от невысказанных слов и невысказанных чувств.

Аргунов сидел в кресле, откинувшись на спинку, с полу-расстёгнутой рубашкой, открывающей его широкую грудь, и не сводил с меня тёмных, глубоких, бездонных глаз, в которых не было ни боли, ни дискомфорта, только ожидание и странная, почти детская покорность. Он позволял мне делать то, что я хочу, и это было страшнее любых приказов.

Я подошла ближе, поставила аптечку на стол, открыла, чувствуя, как пальцы всё ещё слегка дрожат. Внутри было всё необходимое: перекись водорода, йод, вата, стерильные салфетки, бинты, лейкопластырь, какие-то таблетки, названий которых я не знала. Я достала перекись и салфетки, повернулась к нему и сказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала:

— Снимай рубашку полностью.

Он не шевельнулся, только смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжималось, а потом он произнёс тихо, почти мурлыкающе:

— Мирослава, ты уверена, что хочешь этим заниматься?