Глава 27

— У тебя есть врач, который приедет быстрее, чем я обработаю рану? — парировала я, чувствуя, как голос становится резче, чем я хотела. — Если есть, зови. Я не настаиваю.

Он молчал, и в этом молчании было что-то напряжённое, а потом медленно, не торопясь, снял рубашку с левого плеча, полностью освобождая торс, и бинт на правом предплечье стал виден отчётливо: пропитанный кровью, которая уже начала темнеть. Вид этой повязки вызвал во мне новый прилив злости на него за то, что он не обратился к врачу, за то, что рискует своим здоровьем.

Я пододвинула к нему стул, села напротив, чувствуя, как колени касаются его колен, и взяла его руку в свои: осторожно, почти невесомо, чувствуя под пальцами горячую, живую кожу, пульс, который бился ровно, но часто, и это биение отдавалось в моих собственных пальцах, заставляя сердце биться в унисон.

Начала разматывать бинт, слой за слоем, чувствуя, как ткань прилипла к ране, и когда я оторвала последний слой, он чуть вздрогнул, но не издал ни звука, только мышцы напряглись под моими пальцами, и я поняла, что ему больно, хотя он и не показывает этого.

— Терпи, — пробормотала я, хотя он и не жаловался, и чувствовала, как внутри поднимается странная нежность, которую я пыталась подавить.

Рана оказалась неглубокой, но длинной: рваный порез, который шёл по диагонали через предплечье, примерно на ширину ладони. Края уже начали подсыхать, но кое-где ещё сочилась кровь, и я мысленно выругалась, понимая, что по касательной — это если не считать, что касательная прошла по мышце, которую пришлось бы сшивать, если бы было глубже.

— Ты не должен был туда ехать, — сказала я, не глядя на него, сосредоточенно обрабатывая рану ватным тампоном, смоченным в перекиси, чувствуя, как жидкость зашипела, вступая в реакцию с кровью, и он снова чуть напрягся, но промолчал.

— Должен был, — ответил он просто, и в этом ответе не было ни тени сомнения.

— Почему?

— Потому что они покусились на то, что принадлежит мне. На тебя, Мирослава.

Я замерла, подняла глаза, встретилась с ним взглядом. В его чёрных глазах не было ни тени лжи, только правда, такая же простая и неумолимая, как эта кровь на его руке. Внутри всё дрогнуло, разрываясь между ненавистью и…нежностью?

Я отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается волна эмоций, слишком сильных, слишком сложных, чтобы их можно было разобрать. Я ненавидела себя за то, что я начинаю верить ему.

Сейчас я должна была злиться, должна была помнить, что он купил меня, что я здесь против своей воли, но вместо этого я сидела между его ног, держала его руку в своих и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое, почти нежное, чужое и враждебное, но от этого не менее реальное.

— Ты идиот, — выдохнула я, продолжая обрабатывать рану, чувствуя, как пальцы двигаются почти автоматически, накладывая повязку, аккуратно, стараясь не причинить боли. — Настоящий идиот. Стоило рисковать собой ради какой-то заложницы?

— Ты не «какая-то заложница», Мирослава.

— А кто же?

Он не ответил, только смотрел, и я чувствовала его взгляд на своих руках, на своих пальцах, которые скользили по его коже. Я чувствовала его дыхание, которое участилось, или мне это казалось?

Когда закончила, я подняла голову и застыла. Наши лица были так близко, что я видела каждую ресницу, каждую крошечную морщинку у его глаз. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня забыть, как дышать. Забыть, кто я и где. Забыть всё, кроме него.

Медленно он поднял здоровую руку. Его ладонь коснулась моей щеки. Пальцы зарылись в мои волосы, которые я так и не собрала сегодня, мягко сжали затылок, и он притянул меня к себе.

Поцелуй был грубым, голодным, без просьбы, без предупреждения. Он ворвался в мой рот, как вор в ночи, и я не могла сопротивляться, не хотела, потому что внутри всё рухнуло. Все стены, которые я строила два дня, все барьеры, все «нельзя» и «не буду» — всё рассыпалось в прах от одного прикосновения его губ.

Я не отстранилась. Ответила, чувствуя, как пальцы вцепляются в его плечи, притягивая ближе. Чувствуя горячую, живую кожу. Как он застонал тихо, почти неслышно, и я поняла, что это не от боли. Это от меня.

Я целовала его так, будто хотела испепелить. Будто ненависть и страх последних дней выплескивались через этот поцелуй, смешиваясь с чем-то, что росло внутри меня с каждой секундой, с каждым прикосновением, с каждым его выдохом.

Он сжал мою талию, притягивая к себе, и я оказалась у него на коленях, в кресле. Между нами не осталось ни воздуха, ни времени, ни мыслей. Только его губы, его руки, его жар.

Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей спине, по шёлку халата, на котором не было никаких застежек, кроме пояса. Он нашёл его, дёрнул, и халат распахнулся, открывая тонкую ночную сорочку цвета слоновой кости, сквозь которую просвечивала кожа.

— Мирослава, — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и его голос звучал хрипло, почти сорвано. — Чёрт возьми…

— Заткнись, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё горит, и снова припала к его губам, не давая ему говорить, не давая ему думать, не давая ему остановиться.

Он усмехнулся, но подчинился, и мы целовались долго, исступлённо, как будто завтра не наступит. Его ладонь скользила по моей груди, по шее, останавливаясь на затылке, и снова поцелуй. Теперь медленнее, глубже, почти нежно, как будто он пробовал меня на вкус, как будто запоминал.

И я поняла, что если не остановлюсь сейчас, то потом будет поздно.