Глава 28

(Аргунов Даниил)

И я не дал ей остановиться.

Легко поднялся с кресла, удерживая Мирославу на себе, посадив на край стола. Ощутил, как защипала рана на руке, но боль прошла мгновенно под мощным впрыском адреналина в кровь. Я безумно её хотел. Сейчас. Сию минуту. И ощущал ответное желание. Если отпущу, то уже не поймаю ту волну. Она спрячется, закроется, уйдёт…

Её глаза, расширенные, с этим бешеным огнём, который я полюбил в ней с первого взгляда, смотрели на меня. В них был вызов, ненависть, страх и то, что заставило её прийти ко мне в кабинет, бояться за меня, целовать меня так, будто от этого зависела её жизнь.

— Ты… — начала она, но я не дал ей договорить.

Поцелуй был грубым, голодным, без капли нежности. Я хотел её проглотить, выпить до дна, оставить на ней свой запах, свои следы, чтобы ни один мужчина больше не посмел даже посмотреть в её сторону. Чтобы она забыла, как зовут того жалкого труса, который продал её. Чтобы в её мире остался только я.

Она ответила. С той же яростью, с тем же бешенством, впиваясь ногтями в мои плечи, оставляя на коже свежие царапины, которые будут саднить ещё несколько дней. Чёрт, эта женщина умела причинять боль. И я хотел большего.

Её халат уже был распахнут. Шёлк скользил по бёдрам, открывая тонкую ночную сорочку цвета слоновой кости, сквозь которую просвечивала кожа, розовая от жара. Я провёл ладонью по её груди, чувствуя, как твёрдый сосок встаёт под тканью, как она выгибается навстречу моей руке, как её дыхание сбивается.

— Сними это, — приказал я хрипло.

Она не послушалась. Конечно. Она никогда не слушалась. Вместо этого она провела пальцами по моей груди, по животу, по шрамам, которые я не скрывал. Её взгляд скользнул по моему телу, и в нём мелькнуло что-то первобытное, почти хищное.

Я усмехнулся, чувствуя, как внутри разгорается адреналин.

Прижал её к себе, чувствуя, как её тело дрожит, как сердце колотится в унисон с моим. Её руки скользнули по моей спине, пальцы впились в кожу, и я зарычал, вжимаясь в неё так, что она ахнула, запрокидывая голову, открывая шею для моих поцелуев.

И я целовал. Всю. Спускаясь ниже, к ложбинке между грудей, чувствуя, как она плавится под моими губами, как её пальцы сжимают мои плечи, как она выдыхает что-то бессвязное. Я не разбирал, но это заставляло кровь быстрее бежать по венам.

— Даниил, — прошептала она

Я поднял голову, встретился с ней взглядом. В глазах плескалась ненависть. Но под ней — желание. Такое же сильное, такое же всепоглощающее, как моё.

— Ненавижу, — выдохнула она, и в этом слове было столько страсти, что я не выдержал.

Схватил край сорочки и рванул. Тонкий шёлк разошёлся по шву, открывая её полностью. Тело. Идеальное. Грудь, напряжённо вздымавшаяся, бёдра, сжимавшиеся вокруг меня, живот, подрагивавший от каждого моего движения.

Я замер на секунду, впитывая это зрелище. Она лежала на столе, раскинувшись передо мной, как жертва, как трофей, и в то же время как воин, готовый к бою. Её глаза горели вызовом, губы приоткрылись, и я видел, как она дышит часто, прерывисто.

— Мирослава, — сказал я, и мой голос прозвучал низко, почти рычаще. — Ты хочешь этого так же сильно, как и я.

— Нет, — выдохнула она.

— Лжёшь.

Я склонился над ней, провёл пальцами по внутренней стороне бедра, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, как она напрягается в ожидании, как её дыхание становится почти стонущим.

— Твоё тело говорит мне правду. Твои глаза говорят мне правду. Твои губы, которые целовали меня так, будто я твой последний глоток воздуха, они говорят мне правду.

Я наклонился, впиваясь поцелуем в её грудь, обхватывая губами сосок, чувствуя, как она выгибается, как её пальцы вцепляются в мои волосы, притягивая ближе, не давая отстраниться. Она боролась с собой, я чувствовал это по тому, как дрожало её тело, по тому, как срывалось дыхание, по тому, как она кусала губы, пытаясь сдержать стоны.

Но я не дал ей сдержаться. Мои пальцы скользнули ниже, по животу, по бедру, касаясь там, где она уже была влажной и горячей. Она ахнула, дёрнулась, попыталась оттолкнуть меня, но я не позволил. Вошёл в неё пальцем, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её тело отзывается на каждое движение.

— Чёрт… — выдохнула она, запрокидывая голову.

— Я же говорил, — прошептал я, целуя её шею. — Ты моя.

Она не ответила. Только сжала мои плечи сильнее, и я понял, что она готова.

Вошёл в неё резко, одним движением, чувствуя, как она принимает меня, как её тело обхватывает моё, как она выгибается, впуская меня глубже. Она вскрикнула. Не от боли, от удовольствия, от того, что мы оба ждали этого момента, от того, что это было правильно и неизбежно.

Я двигался в ней грубо, сильно, почти безжалостно. Каждый толчок был как удар, как заклинание, как обещание. Я хотел, чтобы она запомнила это. Чтобы забыла, как зовут того, кто продал её. Чтобы знала, кому она принадлежит.

Она отвечала на каждое моё движение. Её бёдра двигались в такт, руки скользили по моей спине, оставляя на коже алые полосы от ногтей. Её дыхание сбивалось, и она шептала что-то неразборчивое.

Я чувствовал, как оргазм накатывает, как внутри всё сжимается, как она дрожит подо мной. Она вскрикивала, выгибаясь, и я следовал за ней, чувствуя, как мир взрывается на миллион осколков, как всё исчезает, оставляя только нас и эту бесконечную секунду, которая длилась вечность.

Замер, всё ещё внутри неё, прижимая её к себе. Чувствовал, как её сердце колотится где-то под моей грудью, как её дыхание обжигает мою шею, как она дрожит, мелко и часто, и я понимал, что это не только от удовольствия.

Она подняла голову. Её глаза встретились с моими. В них стояли непролитые слёзы, которые она сдерживала из последних сил.

— Ненавижу тебя, — прошептала она, и в этом шёпоте была такая боль, такое отчаяние, что я на миг почувствовал себя виноватым.

Но только на миг.

Коснулся её лица, провёл большим пальцем по скуле, чувствуя, как она вздрагивает от моего прикосновения.

— Знаю, — ответил я. — Но это не меняет того, что ты моя.

Она молчала. Смотрела на меня. В её глазах плескалась ненависть и что-то ещё. Что-то, что она не хотела признавать. Что-то, что росло внутри нас обоих, несмотря на все стены, которые она строила, несмотря на все обещания, которые мы давали себе.

Мирослава помолчала секунду, потом чуть приподняла бровь, и в голосе прорезалась та самая знакомая ехидная нотка:

— А теперь, когда ты удовлетворил своё первобытное эго, будь добр, покорми меня.

Я замер.

Смотрел на неё, пытаясь понять: она серьёзно? Только что мы сожгли друг друга дотла, разнесли все барьеры, и её первая мысль об еде?

Рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, чувствуя, как вибрация смеха отдаётся где-то в груди, в ней, в нас обоих.

Господи, какая же она невероятная. Только эта женщина способна после такого… нет, не сказать «я люблю тебя» или «что мы наделали». Только она может потребовать еду. Словно ничего не случилось. Словно мир не перевернулся.

Я провёл пальцами по её щеке, чувствуя, как она всё ещё дрожит, как её дыхание постепенно выравнивается.

— Хорошо, — сказал я. — Будет тебе завтрак, Мирослава, и обед с ужином в придачу.

Она прищурилась, и в этом взгляде я снова увидел ту самую искру, ради которой был готов свернуть горы.

— И, Даниил… без лактозы.

Я усмехнулся, прижимая её к себе крепче.

Без лактозы. Конечно. Как я мог забыть?