Глава 29

Тяжесть его дыхания на шее. Рука на бедре. Тело, прижатое к столу, и внутри — он. Горячий, живой, чужой. И своё тело, которое отзывается на каждое движение предательской дрожью.

Господи, что я наделала.

Мысль пришла не сразу. Пробилась сквозь туман, сквозь пульсацию внизу живота, сквозь этот странный, пьянящий жар. Замужем. Всё ещё замужем. И только что трахалась с другим. С тем, кто купил меня. Кто унизил меня. Кто ворвался в мою жизнь и перевернул её вверх дном.

Но рядом другая мысль. Тихая. Упрямая. Как заноза.

Баранов продал меня. Подписал бумаги, не глядя в глаза. Сдал, как вещь. Сидел в кресле, сжавшись в комок, и молчал. Не боролся. Не спросил, хочу ли я.

Ничего ему не должна.

Спокойствие разлилось в груди. Странное, почти холодное. Не измена. Просто конец. Конец того, что давно сдохло.

Тело пульсировало. Внизу живота влажное, горячее напоминание. И снова жар, снова сжатие внутри от одной мысли о его пальцах, о том, как он входил, не спрашивая разрешения.

Мне понравилось.

Признание пришло без стыда. Без оправданий. Без попыток списать на адреналин. Просто факт. Твёрдый, неоспоримый. Боже, как же мне это понравилось.

Пальцы сжали край стола, когда я осторожно сползла вниз. Ноги подкашивались, но удержалась. Единственное, что осталось целым из одежды, был халат. Подняла с пола, накинула, запахнулась. Холодный шелк коснулся разгорячённой кожи. Под тканью — чувство наготы. Каждый миллиметр тела помнил его руки, его губы, его дыхание.

Он не пытался удержать. Просто смотрел. С лёгкой улыбкой. Не торжествующей, почти тёплой. Смотрел, как я выхожу, не оборачиваясь.

Сердце колотилось, но не от страха. От осознания: между нами что-то изменилось. И от этого было страшнее, чем от любой угрозы.

В коридоре остановилась. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Пальцы сжали ткань халата. Ты что, с ума сошла, Черная? Ответа не было. Только гул в висках и этот проклятый жар.

А потом голос. Из прихожей. Ровный, деловой, будто ничего не случилось.

— Мария.

Замерла, прислушиваясь.

— На сегодня вы свободны. Завтра как обычно.

Тишина. Потом шаги, негромкий разговор, щелчок входной двери.

Он выгнал всех. Остался со мной наедине.

Я закусила губу. Где злость? Где страх? Я искала их внутри и не находила. Только лёгкое, почти пьяное тепло. Опасное тепло.

В ванной я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Смотрела в зеркало: растрёпанная, раскрасневшаяся, родинка на ключице, которую он целовал. Пальцы скользнули по бёдрам: там остались следы. Не синяки, нет. Что-то другое. Память.

Вода обожгла плечи. Я стояла под душем, глядя, как потоки смывают пот, его запах, мои сомнения. Но не ощущение его рук. Я провела ладонью по внутренней стороне бедра, там, где он был, и вздрогнула от отклика. Тело помнило. Моя ладонь, его пальцы. Я не знала, где проходит граница между мной и этим воспоминанием.

Гель в моих руках пах им. Тем самым, с перчинкой. Я намыливала кожу этим запахом, вбирая его в себя. Он уже стал частью моего мира. И это пугало.

Сухое полотенце, кружевное бельё из гардеробной, платье цвета стали, атласное, струящееся по телу. Волосы мокрые, влажные пряди на плечах. В зеркале — другая женщина. Не та, которая шла от ТЦ с пакетами. Не та, которую продали.

Я спускалась по лестнице босиком. Слышала звук воды, звона посуды. Шла на этот звук, не думая, зачем. Просто шла.

На кухне горел тёплый свет. Он стоял у плиты в белой рубашке с закатанными рукавами. Открытые предплечья, на одном — повязка. Рядом стейки, овощи, зелень, оливковое масло. Пахло жареным мясом и травами. Домашний, тёплый запах, от которого внутри все сжималось. Он готовил. Для меня.

Я замерла в дверях. Он обернулся, заметил меня. Взгляд скользнул по платью, по босым ногам, по влажным волосам. Усмехнулся:

— Садись. И не вздумай помогать.

Я села на барный стул, поджав ноги. Наблюдала за ним: как он управляется с ножом, как приправляет мясо, нарезает овощи. Ловко, спокойно, без суеты. Гипнотическое зрелище. Я хотела встать, помочь, но он мягко остановил:

— Отдыхай. Я сказал: отдыхай.

Слово звучало не как приказ. Как забота. Я не спорила.

Бокал красного вина, сухого, с терпким ароматом. Глоток обжёг горло, разлился теплом внутри. Я смотрела на его руки, на то, как уверенно он создаёт ужин, и думала: «Такой разный. В кабинете — хищник. На кухне — почти домашний».

— А кто эта девочка? — спросила я прямо. Без обходных путей. — На фотографии у тебя на столе.

Он замер. Рука с ножом остановилась. Я видела, как напряглись его плечи. Но он не ушёл от вопроса.

Продолжил нарезать, заговорил медленно, коротко, без лишней драмы:

— Дочь. Арина. Шесть лет. Живёт с матерью.

Я ждала. Он отложил нож, повернулся, посмотрел прямо.

— Мы развелись. Брак был деловым. Она из хорошей семьи, я был перспективным. Договорились. Получили, что хотели. Разошлись без скандала. Вижусь с дочерью регулярно. Помогаю. Мать не бедствует, но это моя дочь.

Никакой трагедии. Никакой драмы. Только факты. И спокойствие человека, который сделал выбор и несёт ответственность.

— Ты хороший отец, — сказала я тихо. — Я вижу.

Он усмехнулся коротко:

— Ты ещё не слышала, как я пою ей на ночь. Там я не так убедителен.

Я не сдержала улыбку. Настоящую, тёплую, без защиты.

Стейки оказались идеальными: прожаренными с травами, с хрустящей корочкой. Овощи запечённые, ароматные, с оливковым маслом. Всё без лактозы. Он помнил.

Мы перешли в гостиную. Огонь мягко освещал комнату, играл тенями на стенах, на его лице, на моих руках. На полу огромная белая шкура. Пушистая, мягкая. Ступни утонули в ней, когда я ступила на неё.

Тарелки на низком столике. Он сел на шкуру, жестом пригласил меня. Опустилась напротив, поджав ноги. Платье струилось вокруг, открывая босые ступни. Огонь освещал наши лица.

Аргунов смотрел, как я рассматриваю еду, как вдыхаю аромат трав и запечённых овощей. Потом взял тарелку, поставил перед собой.

Я удивлённо замерла.

Он разрезал мясо на маленькие, аккуратные кусочки. Не спеша. Тщательно. Словно готовил подношение.

— Попробуй, — тихо сказал он.

Взял кусочек мяса двумя пальцами и поднёс к моим губам.

Я открыла рот, принимая. Мясо таяло на языке. Он смотрел, не отрываясь, на мои губы.

Следом ломтик запечённого баклажана, политый соусом. Он макнул его в янтарную жидкость, поднёс к моим губам. Я втянула его, почувствовав горьковато-сладкий вкус, и капелька соуса осталась на нижней губе.

Он наклонился. Медленно. Так медленно, что я перестала дышать.

И слизнул эту капельку.

Кончиком языка. Едва касаясь. Тепло его дыхания, мягкое прикосновение и тут же отстранился, будто ничего не произошло.

Я не ожидала. Совсем. Но улыбка сама коснулась моих губ, тёплая, удивлённая, счастливая. Я не могла её сдержать.

Он чуть приподнял уголок губ в ответ. И снова опустил глаза к тарелке.

А в груди у меня разрасталось что-то жаркое, как огонь в камине.

Тишина больше не была тишиной. Она звенела.

После ужина он убрал тарелки. Сел рядом. Ближе, чем нужно.

— Через пару дней я должен быть в другом городе. Дела. Ты поедешь со мной.

Я подняла бровь, но он перебил до того, как я успела съязвить:

— Без глупостей, Мирослава. Просто будь рядом. Я не прошу тебя молчать. Просто быть рядом.

Молчала. Внутри не страх, не желание бежать. Любопытство. И странное принятие.

Он достал из кармана брюк мой телефон. Тот самый, который отобрали похитители, вместе с клатчем. Положил его на столик передо мной.

— Позвонишь потом маме. Скажешь, что ты в порядке. Не волнуй её лишний раз.

Я сжала телефон в ладони, чувствуя, как внутри разливается благодарность. Не за то, что вернул. За то, что не превращает это в условие. Просто даёт.

Он взял меня за руку. Просто смотрел в глаза. Я не отводила взгляд. Медленно, почти неслышно прошептала:

— Не останавливайся.

Он наклонился медленно, давая мне время отстраниться. Не отстранилась. Губы коснулись моих мягче, чем в кабинете. Словно исследовал.

Платье расстегнулось на спине и атлас скользнул вниз, открывая плечи, грудь, ключицы. Он целовал их медленно, почти благоговейно.

Я лежала на шкуре. Мягкий ворс под спиной, жар камина на коже, и его руки тёплые, уверенные, не торопливые. Он изучал меня так, будто видел впервые. Я позволяла.

Секс был медленным, глубоким. Не битва, а танец. Когда я не сопротивлялась, а принимала. Когда он не брал, а входил с осторожностью, будто я была хрупкой вещью, которую боялся сломать.

Волна поднималась медленно: не резкая, не обжигающая, как в кабинете. Глубокая, тёплая, накатывающая с каждым его движением. Он смотрел на меня, и я позволила ему видеть каждую эмоцию на своём лице.

Я кончила, глядя в его глаза, и в этом не было стыда. Только правда. Он кончил следом тихо, почти беззвучно, прижимая меня к себе, уткнувшись лицом в мою шею. Чувствовала его горячее, прерывистое дыхание.

Мы лежали неподвижно. Огонь трещал, сердца бились в унисон. Его рука лежала на моей талии. Моя — на его груди, где я слышала ровный стук.

И уже не хотелось ничего менять.

Он прижал крепче. Словно услышал эту мысль.

Внутри разливалось что-то новое. Не злость, не страх, не ненависть. Что-то, что уже изменило меня навсегда.