Глава 38

(Аргунов Даниил)

Дверь закрылась. Я слышал, как щёлкнул замок. Стоял на пороге, прижимая к себе дочь, чувствуя, как её маленькие пальцы сжимают мою руку. И понимая, что за этой дверью осталась она. Мирослава. Моя Мирослава.

Я не хотел уходить. Каждая клетка тела кричала, чтобы я развернулся, открыл дверь, взял её за руку и сказал: «Поехали со мной. Ты нужна мне». Но я не мог. Арина смотрела на меня, и в её глазах плескалась надежда и тревога. Она боялась, что маму не выпишут, хоть и обещали сегодня, а ещё боялась, что теперь, когда она вернётся к маме, не будет видеть меня каждый день, как привыкла за этот месяц. И от этого у меня сжималось сердце.

Взял дочь за руку и повёл к машине. Она шла рядом. Её шаги были лёгкими, почти танцующими, но я чувствовал, как она нервничает. Сжимала мою руку чуть крепче обычного и не отпускала, пока я не усадил её на заднее сиденье и не пристегнул ремень безопасности.

Мы ехали по городу, и я смотрел на дорогу, но мысли были заняты ею. Мира. Её лицо, когда она стояла у двери. Её глаза, когда она смотрела на меня. Она не плакала, но я знал, что она чувствует. Видел боль в её взгляде. Видел то, что она не говорила вслух. Хоть и не привыкла молчать.

За эти дни я наблюдал за ней, и она удивляла меня всё больше. Она была не обязана. Вообще не обязана. Вся эта история с Барановым, долгами, моим вторжением в её жизнь, то дурацкое «эскортница», которое я ляпнул просто чтобы увидеть её реакцию. Она могла возненавидеть меня, могла закрыться, сделать вид, что Арины не существует. Но она не просто терпела присутствие моей дочери.

Мирослава возилась с ней с каким-то тихим удовольствием. Читала ей, учила рисовать, выслушивала бесконечные истории про зайца Космоса. На школьном базаре она спорила со мной за этот чёртов рюкзак, словно выбирала для своей дочери. Потом ещё ручки, тетради. Она вникала в каждую мелочь, которую я купил бы не глядя.

Вспомнил её лицо, когда сказал, что она стала бы прекрасной матерью. Сначала она улыбнулась. Но потом… что-то случилось. Она отстранилась, отошла к витрине, делая вид, что рассматривает пеналы. Я хотел спросить, узнать, что она чувствует, но Мира отвернулась, и я не настаивал.

Почему я не спросил?

Тогда я подумал, что она просто смутилась или устала. А теперь, в тишине машины, я понял: это было что-то другое. Она не была смущена. Она была напугана. Но чем? Моими словами? Тем, что я сказал ей? Или чем-то более глубоким? Я не знал. И это сводило с ума.

Арина тихо сидела на заднем сиденье, прижав к себе зайца. Я смотрел на неё в зеркало и думал о том, как она изменила мою жизнь. Появилась в моём доме, и мир перевернулся. А теперь, когда она уезжала к маме, я не хотел её отпускать. Но я должен был. Ради неё.

Мы въехали на территорию больницы. Белые корпуса, зелёные насаждения, тишина. Я припарковался, вышел из машины, помог Арине выбраться.

— Приехали, — сказал я ей. — Мама ждёт.

Арина шла рядом, прижимаясь ко мне, и я чувствовал, как подрагивала её рука. Она не боялась увидеть маму больной: за этот месяц дочь навещала её несколько раз и видела разное. Но сегодня был день выписки, и Арина волновалась: вдруг маму снова оставят? Вдруг что-то пойдёт не так? Я сжал её ладошку, пытаясь передать ей тепло и уверенность.

Марина стояла у входа в отделение, опираясь на стену. Она уже вышла, держа в руках небольшой пакет с вещами. Выглядела всё ещё бледной и уставшей: черепно-мозговая травма не проходит бесследно за месяц. Но глаза уже не были теми пустыми, пугающими глазами, которые я видел в реанимации. В них появилась жизнь.

— Мама! — Арина вырвалась из моей руки и бросилась к ней.

Марина опустилась на корточки, обняла дочь, прижала к себе.

— Моя девочка, — прошептала она. — Моя хорошая.

Я стоял в стороне, давая им момент. Не хотел нарушать нежность встречи.

Когда Марина поднялась, она посмотрела на меня. В её глазах была благодарность. И… любопытство?

— Дань, — сказала она. — Спасибо, что приехал.

Я слегка поморщился от этого сокращения. Раньше я не обращал на это внимания, но теперь, когда я знал Мирославу, каждое произнесённое ею «Даниил» или «Даниил Романович» звучало иначе. Даже когда она произносила это нарочито вежливо, с вызовом, в этом была какая-то глубина, которая мне нравилась.

Она никогда не называла меня Даней. Для неё я был Даниилом, и в этом было уважение, которое я не замечал раньше. А когда она перешла на простое «ты», её голос стал тёплым, почти интимным. И это было чертовски приятно.

— Конечно, — ответил я коротко. — Ты мать моей дочери. Я всегда буду рядом.

Марина кивнула, но я видел, как она разглядывает меня. Как будто видит что-то новое, чего не было раньше.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она. — Ты счастлив?

Я не ожидал этого вопроса. На секунду растерялся. Потом улыбнулся. Искренно.

— Да, — ответил я. — Счастлив.

— Арина мне рассказывала. По телефону, — сказала Марина. — О Мире.

Я посмотрел на дочь. Она стояла рядом с матерью, держала её за руку, и смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Конечно. Арина не умела молчать. Как и моя Мирослава. В этом они были похожи.

— Она хорошая, — сказал я просто.

Марина кивнула, не спрашивая больше. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понять: я не буду распространяться.

— Я рада за тебя, Дань, — сказала она. — Правда.

Мы оба знали, что наш брак был деловым, а не любовным. Но в этом слове «счастлив» была правда.

— Я помогу донести вещи, — сказал я, беря её пакет. — Поехали.

Дорога к дому Марины была короткой. Арина болтала без умолку, рассказывая матери о зоопарке, о школьном базаре, о своей новой футболке, которая была велика, но она всё равно её любила. Марина слушала, улыбалась, гладила её по голове. А я смотрел на них в зеркало заднего вида и думал о том, что когда-то это было моей жизнью. Теперь это стало частью прошлого.

Когда мы подъехали к её дому, я помог Марине выйти из машины, донёс вещи. Она остановилась у входа, сжала мою руку.

— Дань, — сказала она. — Спасибо за всё. За заботу. За то, что был рядом с Ариной.

— Ты бы сделала то же самое, — ответил я.

Помедлил, глядя на неё. Она всё ещё была бледной, движения замедленными.

— Ты уверена, что справишься? — спросил я. — Может, лучше, если Арина ещё немного побудет у меня? Пока ты окончательно не окрепнешь.

Марина покачала головой, но улыбнулась.

— Мама с папой уже вернулись, — сказала она. — Они помогут. И по внучке соскучились, месяц не видели. Так что всё будет хорошо.

Она посмотрела на меня, и я понял, что она отпускает меня. Не только сейчас. Навсегда.

— Езжай к ней. Она ждёт.

Я кивнул. Присел перед Ариной, взял её за плечи.

— Ты останешься с мамой и бабушкой с дедушкой. Я позвоню тебе завтра. И мы скоро увидимся, маленькая.

Дочь обняла меня, прижалась крепко-крепко.

— Хорошо, папочка, — прошептала она. — Я буду ждать.

Поцеловал её в макушку, поднялся и сел в машину.

Уехал. Не оборачиваясь.

Дорога домой была самой долгой в моей жизни.

Не знал, что застану. Ушла ли она. Злая, или грустная, или закрытая. Может, сидит на кухне, пьёт чай, будто ничего не произошло. Стоит у окна, смотрит на дорогу. Или уже собрала вещи и уехала.

Эта мысль была невыносимой.

Нажимал на газ, но казалось, что машина ползла. Время застыло. Её лицо, когда она стояла у двери. Её глаза, когда она махала Арине. Её слёзы. Она не плакала при мне, но я знал, что они есть. Её боль. Она не говорила о ней, но я чувствовал.

Въехал в ворота. Дом стоял тихий. За окнами не движения.

Заглушил двигатель, вышел. Каждый шаг к двери как путь через туман. Не знал, что скажу. Как начну. Просто шёл.

В доме было тихо. Слишком тихо. Я прошёл в гостиную, пусто. На кухню. Пусто. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Я уже почти поверил, что она ушла. И отказывался верить.

Поднялся на второй этаж. Прошёл мимо своей спальни. Мимо гостевой, где когда-то спала Арина. И остановился у её двери.

Она стояла у окна.

Спиной ко мне. Её фигура была хрупкой, почти призрачной в полумраке комнаты. Мирослава не обернулась, когда я вошёл. Слышала мои шаги. Но стояла неподвижно, глядя в окно.

Я шагнул к ней. Не быстро. Почти на цыпочках, будто боялся спугнуть. Остановился за её спиной, чувствуя её запах, слыша её дыхание. Она не двигалась.

Поднял руку, коснулся её плеча. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Я боялся, что ты уйдёшь, — сказал я хрипло, и мой голос прозвучал чужим, будто я не говорил несколько часов.

Она медленно повернулась. Глаза влажные. Она плакала. Я видел следы слёз на её щеках. Видел её боль. Видел страх. Видел любовь, которую она прятала.

— Я боялась, что ты не вернёшься, — прошептала она.

В груди что-то оборвалось. Схватил её за плечи, притянул к себе, прижал к груди. Мирослава уткнулась носом в мою шею, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. Она тихо плакала, сдерживаясь, и это разрывало мне сердце.

— Я здесь, милая. Всегда буду здесь. Рядом с тобой.

Она подняла голову, посмотрела на меня. Её глаза были мокрыми, но в них был огонь. Тот самый огонь, который я полюбил в ней с первого взгляда.

— Ненавижу, — прошептала она и улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

— Знаю.

Наклонился к ней, медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Её губы были мягкими, тёплыми, влажными от слёз. Я целовал её долго, сладко, чувствуя, как она тает в моих руках. Её пальцы вцепились в мою рубашку, притягивая ближе. Я чувствовал её дрожь, её тепло, её жизнь.

Мы стояли у окна, целуясь, и я понял, что боялся напрасно. Она не ушла. Она ждала. Она была моей.

В груди разливалось тепло. Уверенность. И тихое, спокойное счастье, которое я не испытывал никогда.

Отстранился, прижался лбом к её лбу, чувствуя её дыхание на своих губах.

— Ты никогда не уйдёшь, — сказал я.

— Никогда, — ответила она.

— Моя?

— Навсегда.