Часть 15.

Близилась наша остановка. Ваня взял меня за руку и направился к выходу. Казалось, что мы находимся на окраине города. Вдали от шумных проспектов и улиц, вдали от суматохи и пыли. В этом районе вкусно пахли цветущие деревья, спокойно и безопасно катались на велосипедах дети и неспеша прогуливались взрослые. Мы прошли мимо однообразных высотных домов, направляясь в конец улицы.

- Это здесь, - уверенно сказал Ваня, сравнивая листик с адресом, который написала архивариус с табличкой, висевшей на стене хрущевского серого дома.

В подъезде стояла невыносимая вонь — смесь запахов кошачьей мочи, сигарет и рвотных масс. Это было отвратительно, и меня саму чуть было не стошнило. После долгого звонка в двери, я уже собиралась уйти, как вдруг, двери открылись. На пороге стояла поддатая женщина неопределенного возраста. Её серые глаза растерянно смотрели на нас, она то и дело смахивала с лица черные пряди густых волос и слегка шатаясь, пыталась опереться о стену.

— Простите, Землякова Ольга Валентиновна здесь живет? – спросила я.

Прежде чем ответить, дама громко икнула.

— Да, в комнате сморит телевизор, — ответила та. - Где ж ей еще быть-то?

— Можно войти? - спросила доброжелательно я.

— С чего это? — взбунтовалась выпивоха.

Я достала пару сотен рублей и протянула барышне. Учуяв, что на эти деньги можно неплохо выпить, девушка радушно пригласила нас в квартиру, и даже показала нужную комнату.

Я аккуратно постучала и после приглашения вошла. Комната была небольшой, но довольно уютной, со старой мебелью советских времен. В кресле, перед телевизором, восседала старушка, с белоснежными волосами, распущенными по плечам, морщинистым лицом и печальным взглядом.

— Простите, вы — Ольга Валентиновна?

Женщина мило улыбнулась.

— Да, это я. А вы из ЖЭКа?

— Нет, — озадачено ответила я. — Я хотела бы поговорить с вами на одну деликатную тему. Можно?

— Спрашивай, — разрешила бабуля. - Если хотите, можно присесть на этот диван.

Она указала жестом на старенькую мебель, накрытую покрывалом. Я благодарно кивнула и села на диван. Рядом со мной оказался Ваня, которому тоже, похоже, была интересна судьба сына Зои Степановны.

— Скажите, Ольга Валентиновна, вы помните день 6 февраля 1962 года?

— Конечно. Почему Вы интересуетесь?

На её лице появилась тень страха и горести. Я решила кратко изложить суть моего прихода. Возможно, я надеялась, что старушка проникнется к истории Зои Степановны и выложит мне все, что помнит.

— Хорошо, расскажу, как было. Все равно в живых никого не осталось, власть сменилась, СССР развалился, и бояться мне больше некого. Мне было тридцать шесть лет, когда я забеременела третьим ребенком. Не покладая рук я трудилась на хлебозаводе, мой муж работал электриком, дети ходили в школу, и жизнь была вполне налажена. На работе меня направили на профосмотр, где и выяснилось, что срок моей беременности уже больше четырех месяцев. Что-либо предпринимать было поздно. Мы с мужем решили, что ребенку быть, воспитаем, как можем, хотя признаться честно было нелегко в материальном плане. Я не понимала, радуюсь я беременности, или меня это пугает. Я продолжала ходить на работу, таскать мешки с мукой, носить свежеприготовленные партии ароматного хлеба, не задумываясь как это может сказаться на моем ребенке.

Первых двоих детей я отлично выносила. Но всегда бывают промахи, правда? После тяжелой ночной смены, отправив детей в школу, я пыталась уснуть и расслабиться, как вдруг услышала что из меня что-то полилось. Я увидела кровь на белье и простыне. На тот момент срок моей беременности был ровно двадцать пять недель. Я была так далека от медицины, и поэтому до последнего надеялась на то, что моего ребенка спасут, что-нибудь сделают. Но в роддоме меня отвели в небольшую комнату и сказали рожать. О том, выживет ли ребенок мне не сказали.

Та ночь была самой страшной в моей жини. Человечек внутри меня отчаянно барахтался до последнего вздоха. Через два часа болененных схваток я родила ребенка. Совсем маленького, красненького, с массой тела пятьсот грамм. Его тут же унесли, а меня выпровадили в послеродовую палату, где счастливые новоиспеченные мамочки делились своими радостными и положительными родами.

Все еще находясь в шоке, я лежала в палате, и мечтала о выписке. Моего ребенка больше нет. Что мне здесь делать? Вдруг, в палату вошла дежурная медсестра и сказала, что меня вызывает к себе заведующая роддома. Я покорно вошла в нужный мне кабинет, и увидела, что заведующая не одна. Рядом с ней сидела симпатичная молодая женщина, ее возраст был чуть больше сорока лет. Она была красиво и модно одета, сидела с гордым взглядом и прямой спиной.

— Ольга, я хотела бы предложить Вам выгодную сделку, — сказала женщина, не называя своего имени, и протянула пухлый конверт, битком набитый купюрами.

Я, вечно бедствующая, была не против такой внушительной суммы денег. Этого вполне хватило бы на одежду детям и на поездку на море, которое ни я, ни муж никогда не видели. К своему ужасу, я была готова на все, ради пачки грязных купюр.

— Подпишите отказ от ребенка, — сказала женщина, после одобрительного кивка заведующей.

— Какого еще ребенка? — удивилась я. — Мой вроде как не живой.

— Ваш — да. Но,видите ли, мы бы хотели, чтобы на Вас записали другого ребенка.Вы пишете отказ, получаете деньги, и больше Вас ничего и никто не держит.

Я даже не спросила, зачем и почему. Просто подписала все бумажки и получила положенные мне деньги. Выписали меня в тот же день, задним числом, давая возможность отлежаться немного дома и переосмыслить происходящее.

— И вы не знали, чей на самом деле ребенок, был записан на ваше имя?- спросила я.

— Нет, мне прилично заплатили. Думаю, моего ребенка вообще никак не записали. Просто уничтожили, будто его и вовсе не было...

В комнате стало прохладно и я непроизвольно поежилась. Выходит, что деньги правят миром? А как же человечность? Сострадание? Любовь? У Ольги Валентиновны блестели слезы на глазах, она куталась в пушистое одеяло в мелкий цветочек и смотрела в нашу сторону.

- Я часто виню себя, что так халатно относилась к своей нежелательной беременности. В итоге, мой старший сын покончил с собой в возрасте двадцати лет, а младшая дочь постоянно пьянствует, запирая меня одну в квартире, без продуктов и средств к существованию. Я постоянно думаю, а вдруг тот третий ребенок стал бы моей отрадой, моей поддержкой? Время не лечит, и к сожалению прошлого не вернуть, поэтому остается только вспоминать и сожалеть.

Старушка с грустью улыбнулась, мы попрощались и захлопнули двери в комнату. На душе было очень тоскливо. Я вышла из душного подъезда и не слова не говоря побежала к ближайшему супермаркету, накупив несколько пакетов продуктов для Ольги Валентиновны. Иван молча нес пакеты к дому. Я постучала в знакомую квартиру, но двери мне больше не открыли. Наверное, дочь Ольги Валентиновны, получив от меня сотенные купюры побежала в магазин за алкоголем, оставив старушку в одиночестве. Я толкнула двери и с удивлением отметила, что они поддаются. Дочь так спешила навстречу выпивке, что забыла запереть двери. Я без зазрения совести вошла в квартиру и направилась в самую дальнюю комнатушку. Ольга Валентиновна мирно дремала в своем кресле, слегка склонив голову набок. Ее лицо озаряла едва уловимая улыбка. Я поставила перед ее креслом пакеты с едой, консервами, фруктами и хлебобулочными изделиями. Очень хотелось надеяться, что она проснётся и обрадуется нашему презенту.

---

- Что думаешь обо всем этом? – спросил меня Иван, когда мы шагали по горосокому парку, скрываемые тенью ветвистых дубов.

- Думаю о несправедливости. Почему Зоя Степановна не знала о том, что ее ребенок жив? Неужели ее мать была настолько равнодушной к дочери, неужели настолько желала ей лучшей жизни, что наплевала на внука и как могла, скрыла все следы? Я больше чем уверена, что именно она заплатила Земляковой Ольге за молчание, так же отблагодарила «добрую» заведующую роддома за оказанные услуги.

Внезапно меня озарила одна идея. Почему я раньше не подумала, что заведующая третьего роддома могла быть живой? Да, наверняка ей больше восьмидесяти, но она единственная, кто рассказал бы все с первых уст. Я потянула Ивана за руку в сторону остановки, по пути рассказывая ему свою идею.

- Ты права, можно попытаться заехать в третий роддом и обратиться к архивариусу. Наверяка она помнит свою бывшую начальницу и даст ее адресок, если она жива.

Я на всех парах летела к роддому, сбивая прохожих на своем пути. Мне очень не хотелось разочароваться и узнать сейчас, что на самом деле начальницы нет в живых. Но надежда умирала последней. Забыв постучать я толкнула двери с табличкой «Архив» и вошла в кабинет. Старушка все так же старательно выводила буквы в своем журнале, совершенно неторопливо и беззвучно.

- Кажется, мы с Вами сегодня встречались? – спросила она.

- Да, я узналава у Вас информацию. Но мне нужно еще кое-что узнать от Вас. Вы упомянули, что работаете здесь с 1953 года, то есть помните, кто был заведущей роддома в 1962 году?

- Конечно помню, - сказала архивариус. – Стежникова Мария Евгеньевна. Она работала здесь до 2000 года, потом отправившись на заслуженную пенсию, как лучший врач города.

- Она еще жива? – выпалила я.

- Жива. Если можно так назвать ее состояние, - сказала архивариус.

- Где я могу найти ее? – у меня участилось дыхание и сердце выпрыгивало из груди.

- Хоспис. Она находится в частном хосписе на Новооалексеевской, - замотала головой архивариус.

Еще раз горячо поблагодарив женщину я вышла из роддома, утонув в объятиях Ивана.

- Не представляешь, она еще жива, - я коснулась губами его шеи мысленно благодаря за то, что он все время рядом.

- Отлично, поедем туда прямо сейчас.

У меня больше не было сил на общественный транспорт и я попросила Ивана вызвать такси прямо к хоспису. Машина прибыла буквально сразу же после заказа. Ваня отворил мне двери, усадил в автомобиль и мы помчали на всех парах в поисках правды. Я была уверена, что Марина Евгеньевна помнит все, как оно было. Такие вещи не забываются.

Я ожидала увидеть мрачное медицинское здание, где доживают свои дни тяжелобольные люди, но вместо этого моему взору предстала приятная ухоженная територия, с полноценным парком, усаженным мощными деревьями, с красивыми алеями и палисадниками во дворе. На табличке сверкало название «Дом престарелых». Дом был выкрашен в спокойный розовый оттенок, во дворе гуляли умиротворенные пациенты и я подумала, что наверянка их дети платят за это "райское" место немалые деньги.

Позвонив в ворота, нам открыл двери охранник и настороженно посмотрел на нас.

- Здравствуйте, - сказала я, широко улыбаясь.

- Добрый день. К кому назначена встреча?

- О, нет, мы не назначали встречу. Мы хотели бы сдать в ваш пансионат нашу бабушку, - солгала я. – Не могли бы мы посмотреть территорию и палаты?

Охранник довольно улыбнулся и конечно же пропустил нас, не желая отказываться от потенциальных клиентов. Я ступила на территорию дома престарелых и меня окутал ужас. Пенсионеры не казались несчастными, но они выглядели безумно одинокими. В глазах светилась надежда, когда они смотрели на нас с Ваней, что мы пришли именно к кому-то из них. Я старалась улыбаться всем – задумчивым пенсионерам, игравшим в шахматы и милым бабушкам, передвигающимся с помощью инвалидных кресел. Преодолев яркую напыщенную цветами аллею, мы оказались у входа в главное здание хосписа. Охранник сказал, чтобы мы зашли к директору дома престарелых, и он бы нам показал территорию и палаты, но я решила самостоятельно отыскать Марину Евгеньевну. Поймав за рукав проходящую мимо медсестру в розовом халате, я протянула ей в потяенный кармашек деньги, шепотом спросив:

- Мне нужна Стежникова Мария Евгеньевна.

- Палата номер восемь, - так же тихо ответила медсестра, незаметно ускользнув за поворотом коридора.

Мы с Ваней бродили по зданию, всматриваясь в золотистые таблички с номерами палат. В помещении было чисто и комфортно, яркие стены обоев радовали глаз. Здесь же была столовая, комнаты отдыха, спортзал. Когда мы дошли до палаты номер восемь, я предварительно постучала в двери. Тихий шелестящий голос сказал, что можно войти. Я толкнула красивую белую дверь и вошла внутрь. Возле окна на единственной кровати лежала старушка, укутанная одеялами. Я видела лишь ее глаза, которые выглядывали из-под цветастого пледа. Она тяжело дышала и не смотрела в мою сторону. Палата была небольшой, прямоугольной, с плазменным телевизором, столиком для трапезы и двумя стульями.

- Кто вы? – спросила старушка, возраст которой явно перевалил за девяностолетний рубеж.

- Здравствуйте. Мы не знакомы, но у меня к вам огромная просьба, - сказала я, подвигаясь все ближе к Марине Евгеньевне.

Ее глаза все так же безжиненно смотрели в стену напротив. Только находясь вблизи старушки, я поняла, что она совсем слепа.

- Чем я могу Вам помочь? – удивленно спросила женщина.

Я достала из пакета большую коробку конфет и сок и поставила на журнальный столик.

- Не знаю, можно ли Вам сладости, но я принесла Вам гостинцы, - сказала осторожно я.

- Спасибо. Мне уже все можно, - ухмыльнулась она. – Так с чем пожаловали ко мне?

- Марина Евгеньевна, - начала я. – Я знаю, что Вы всю жизнь проработали заведующей роддома номер три. Знаю, что Вы награжены премией президента в области медицины, знаю и учитываю все Ваши заслуги... Но мне нужна информация от Вас. Я надеюсь Вы вспомните свою работу и 1962 год. Февраль, к вам поступает молоденькая девочка Косминина Зоя, ей шестнадцать, она преждевременно рожает...

Марина Евгеньевна тяжело вздяхает и отворачивается к стене. Я молчу, боясь продолжить. Я не знаю, слышит ли она меня, хочет ли продолжать и я боюсь ее трогать. Внезапно она поворачивается ко мне и смотрит в мою сторону, она меня не видит, но уверена чувствует, как трепещет мое сердце.

- Я помню все, милочка. Каждый день в своей жизни, каждого пациента. Я утратила зрение, но не разум. Я расскажу тебе все, что помню, возможно даже исповедаюсь именно тебе за свою не всегда правильную работу. У меня нет родственников и близких, я самостоятельно оплатила свое пребывание здесь, в хорошем хосписе для тяжелобольных, потому что знала, за свои грехи я буду умирать долго и мучительно.

Она шелохнулась, закрыла глаза и стала говорить. Мы с Иваном сели на стулья и стали слушать.

- Я окончила мед вуз, по распределению отправилась работать интерном в роддом номер три. Мне нравилась моя профессия, нравилось все, что я делаю, нравилось быть ответственной за жизнь людей – роженицы и ее ребенка. Мне нравилось сообщать им, что у них родился ребенок. Но не все этому радовались. Бывали отказники, бывали нерадивые мамаши, которым страшно было доверять детей. Люди все разные. Я училась, я старалась, и мои старания были замечены. Закрутив роман с женатым человеком из Министерства здравоохранения, я знала, о чем его попрошу вскоре. Заведующая третьего роддома уходила на пенсию, ее возраст перевалил за семьдесят. А я молода и опытна, я старательна и хочу работать более масштабно на благо нашего роддома.

Товарищ К. замолвил за меня словечко и вот в моих руках руководящая должность. Вместо этого он стал просить меня о некой помощи. Ему было выгодно поставить меня на этот пост, так как часто к нему обращались люди с нетрадиционными просьбами. Через меня он научился действовать в своих и моих интересах, получая за это материальное вознаграждение. Я получила квартиру, у меня был свой водитель, я купалась в роскоши и ни о чем не сожалела. Постепенно мы так оборудовали наш роддом, что он стал лучшим в городе, и чтобы получить туда направление, нужно было вертеться в хороших престижных кругах. Товарищ К. часто направлял ко мне знакомых, родственников, друзей. Просьбы были разными – поздние аборты на больших сроках, чистки знатных дам. Я бралась за все, что он просил, потому что знала – мне прилично заплатят. А их решения и грехи не на моих плечах. Я просто воплощаю их желания... Я помню Космининых. Они приехали из Москвы. Сама история ее беременности банальна – связалась с простым пареньком, тот сбежал, а девочке всего шестнадцать – вся жизнь впереди и перспективы тоже.

Товарищ К. вызвал меня к себе и познакомил с Анной Космининой. Она вкратце рассказала, что нужно сделать. Девочка рожает ребенка, пишет отказ, мы делаем так, чтобы ребенок попал в хорошие руки и приличную семью. Сумма на кону стояла немаленькая. Отец Зои работал в Кремле, и отказать таким людям не представлялось возможным. Мы пожали руки друг другу и договорились, что когда отойдут воды или начнутся схватки они приезжают в наш роддом. Но что-то пошло не так. Роды начались слишком рано, даже для нашего роддома. Девочка родила сына, маловесного и недоношенного. Ее мать твердила, что та напишет отказ, но доктор принимавший роды у Зои показал ей ребенка, приручил ее и девочка стала сопротивляться, говорить, что никакого отказа писать не будет.

Ко мне явилась Анна. Она вручила новый конверт и попросила, чтобы ее дочери сказали о смерти ребенка. Мальчик был подключен к аппаратам, не дышал самостоятельно, но он был жив. Мы сообщили Зое неправду, солгали, подделали документы, но мальчик попрежнему жил. Мы выписали Зою и стали лечить младенца. Вскоре он задышал самостоятельно, стал набирать вес и шел на поправку. Нужно было определиться куда его отправлять дальше. Прихал отец Зои из Москвы и сказал, что ребенка нужно перевести в столицу, дальше все уладит уже там. Я подписала документы и мальчика отправили в первую московскую больницу и о дальнейших манипуляциях я уже не знала.

Марина Евгеньевна умолкла. Она хватала ртом воздух и хрипела. Я подошла к ее кровати и осторожно коснулась ее морщиноистой сухой руки. Марина Евгеньевна встрепенулась и успокоилась. Ее дыхание стало ровнее и тише. Спустя еще минуту она обрела способность говорить дальше.

- Знаешь, милочка. В то время я ни капли не верила в Бога, как и каждый советский человек всячески отрицала наличие чего-то сверхъестественного, не верила в расплату, рай или ад. Но после распада совесткого союза мое мировозрение изменилось. Мое тело так же стало увядать, появились болезни и боли. С каждым новым диагнозом я уверилась, что Бог есть и он меня наказывает прямо здесь и сейчас.

Я не отпускала ее руку и просто слушала. Время близилось к вечеру, за окном темнело. В палату вошла молодая медсестра и возмущенно ахнула.

- Что за...? Что Вы тут делаете? У Марины Евгеньевны нет никаких посещений в графике!

Она буквально кричала и махала в нашу сторону руками.

- Мила, тише, - шелохнулась бывшая заведующая. – Это я их попросила зайти ко мне, все хорошо.

Марина Евгеньевна посмотрела на меня своими пустыми серыми глаами и выпустила мою руку из своей руки.

- Спасибо что выслушали. Вам пора, милочка.

Я тихо попрощалась и вместе с Ваней покинула зефирно-розовое помещение именуемое хосписом. Охранник дружелюбно улыбнулся и раскыл нам ворота.

- До свидания! Надеюсь, Вашей бабушке у нас понравится.

Я хотела было промолчать, но потом повернулась к нему и задумчиво произнесла. 

- Пожалуй, я сама позабочусь о своей бабушке, - сказала я, покидая Дом престарелых навсегда.