Часть 7.

Зоя Степановна достала из альбома с шероховатой красной обложкой старую черно-белую фотокарточку. В летней беседке сидели две симпатичные девушки. Нина и Зоя. Нина, не улыбаясь, смотрела в фотокамеру, одной рукой поправляя свои пушистые волосы. Зоя сидела рядом, выпрямив спину, и улыбаясь краешками губ. Ее черные длинные волосы струились по плечам, улыбка была жизнерадостной и озорной. У Зои были безумно интересные черты лица – выразительные карие глаза, густые черные брови, пухлые губы и ямочки на щеках.

- Вы были просто красавицей, - восхищенно сказала я. – Что стало с Ниной? С Вами? Я ни в коем случае не тороплю Вас, но так же хочется узнать, чем все закончилось для вас четверых.

- Все будет, детка. Но позже. Могу сказать, что Нина все же стала артисткой, как того хотела. Правда не такой великой и известной, как планировала, - улыбнулась Зоя Степановна. – Об остальном чуть позже, Ира. Всему свое время.

Я приготовила Зое Степановне суп с домашней лапшой и курицей и составила ей компанию, обедая. Впервые, я рассказывала о себе. Женщина с интересом слушала, о моей семье, о Егоре, учебе, планах на будущее. Я рассказала так же о том, как меня недавно предал Егор.

- Молодец, ушла с достоинством, - подбодрила меня Зоя. – Ты еще так молода и пока можешь решать и выбирать. Это моя жизнь почти прошла, я на черте со смертью и слишком поздно, даже для раскаянья...

- Что Вы, Зоя Степановна. Я уверенна, что Вы проживете еще долго, - подбодрила я женщину.

Она с грустью улыбнулась и проводила меня до двери. Я выбежала на улицу и вдохнула свежий майский ветер. Сегодня после полудня у меня назначен экзамен по медицинской генетике. Я всю ночь писала рефераты и зубрила материал. Первый экзамен в этом семестре, который мне очень хотелось бы сдать на отлично. От университета до дома Зои Степановны нужно было добираться на метро с двумя пересадками и маршруткой. Если с метро было все просто, то маршрутки мне пришлось ждать больше, чем сорок минут. Я здорово опаздывала на экзамен, предвкушая свой провал. Наконец, затолкавшись в забитый автобус, мы тронулись в нужную сторону. Еще полчаса езды и я на месте. На улице начался сильный ливень, а зонт я как обычно оставила дома. Струи воды стекали по моему лицу и волосам, пока я наконец-то не зашла в университет. Платье было насквозь мокрым, косметика поплыла, а о прически и речи не было. Стряхнув с себя капли дождя, я направилась в аудиторию номер десять. Навстречу мне выходили довольные сокурсники, размахивая зачетками. Из аудитории вышла Марина, та с которой я жила в одной комнате общежития. Встретив меня, она остановилась и спросила, почему я задержалась.

- Иван Владимирович уже спрашивал о тебе, - скривилась она.

- Черт, - выругалась я. – Ты сдала?

- Да, на пять, - похвасталась Марина. – Ты это... извини, но меня ждут.

Марина махнула мне на прощание рукой и направилась в сторону мирно стоящего у лестничного пролета Егора. У него были опущенные в пол глаза и унылое лицо, не выражающие никаких эмоций. Марина подошла к Егору и демонстративно поцеловала его в губы. Чтобы не смущать их своим удивленным взглядом, я развернулась и постучала в двери аудитории.

- Входите, - услышала я голос Ивана Владимировича.

Когда я вошла внутрь, то увидела, что в аудитории остался один единственный студент. Бычков, заядлый троечник и тупица. Он как раз поднимался со своего места и шел отвечать.

- Ира, я думал, что Вы совсем не явитесь на экзамен, - сказал преподаватель, внимательно изучая меня.

- Простите. Пробки, - натянуто улыбнулась я.

- Хорошо, тяните билет и готовьтесь.

Я взяла лист А5 формата и направилась на свободный ряд. Перечитывая задания и теоретические вопросы, я мысленно ликовала. Именно вчера я вникла в эту тему и теперь помню ее досконально. Что же, хоть в чем-то мне везет. Бычков что-то мямлил, глотал слова и выглядел как невинная девочка лет пятнадцати. В жизни же он был совсем другим – задирой, ловеласом и тем еще шутником и балагуром. Пока я дописала свой ответ на листике, Бычков как раз получил в свою зачетку натянутую тройку.

- Я готова, - сказала я, когда за Бычковым закрылись двери.

- Внимательно Вас слушаю.

Я рассказала наизусть то, что только что писала в листике. Под одобрительный взгляд Ивана Владимировича, я протянула ему рефераты и лист с заданием.

- Молодец, Ира, - похвалил он. – Твоя пятерка вполне заслужена, еще бы на пары почаще ходила.

Я улыбнулась и стала собирать свои вещи в небольшую студенческую сумку. Иван Владимирович закрыл журнал и пристально наблюдал за мной. Я забрала рюкзак и подошла к выходу. Иван Владимирович откашлялся и окликнул меня.

- Ирина, раз уж мы больше не в категории преподаватель и студентка, я мог бы пригласить тебя выпить со мной кофе?

Я застыла на месте и удивленно посмотрела на своего педагога как на мужчину. Он чуть старше меня, лет на пять, не больше. У него уверенный взгляд, ясные зеленые глаза и добрая улыбка. Он часто носит небрежную щетину, у него на переносице очки в черной оправе и он постоянно поправляет их указательным пальцем. Что означает его предложение выпить кофе? Даже если это просто дружеский жест, то почему именно я, а не остальные красавицы из группы?

Помню, как Ивана Владимировича выбрали нашим куратором три года назад. Он впервые вошел к нам в аудиторию, с черной папкой в руке, в новенькой кремовой рубашке с коротким рукавом, совсем юный и «зеленый». Девчонки радостно насвистывали и ликовали – такой молодой и симпатичный куратор, но довольно быстро остыли, так как увидели на безымянном пальце обручальное кольцо и его холодный равнодушный взгляд. Он никого не подпускал близко, общался сухо и по делу. Я была тогда в числе тех, кому он понравился, но в тот период я как раз начала встречаться с Егором и довольно быстро забыла о своей симпатии к молодому преподавателю.

- Отлично, я не против, - ответила я, и мы вышли из университета вдвоем.

На улице еще стояли толпы студентов. Кто-то жевал пирожок, кто-то курил, кто-то целовался. Но когда мы прошли мимо них по центральной аллее, мне показалось, что все вокруг замерли и уставились на нас двоих, мирно идущих рядом. Иван Владимирович привел меня на парковку, к своему новенькому автомобилю. Я села на переднее сиденье и пристегнула ремень.

- Я знаю уютную кофейню, на соседней улице, - сказал он, трогаясь с места.

- И скольких студенток Вы угощали там кофе, Иван Владимирович? – не удержалась я от сарказма.

Преподаватель слегка улыбнулся, обнажая свою белоснежную улыбку, и внимательно глядя на дорогу.

- Честно признаться, ты первая, Ира. Ах да, так как медицинская генетика закончилась и больше я ничего не буду вести у тебя, ты вполне можешь называть меня просто Ваня.

- Окей, Ваня, - согласилась я, открывая окно и запуская внутрь салона теплый воздух.

***

Домой я вернулась уставшая и чуточку счастливая. Все еще вспоминая наше свидание (дружескую встречу?) с Ваней, я поднималась по ступенькам в свою комнату общежития. Мне показалось, что мы с ним старые друзья, приятели или хорошие знакомые. За веселыми шутками и разговорами незаметно весело пролетело время. Ваня подвез меня к общежитию и пожал мою руку на прощание. Я не понимала, что означает для него наша встреча и не строила особых иллюзий на его счет, все-таки кольцо на пальце смущало очень.

Мне до боли не хотелось видеть Марину, и тем более разговаривать с ней. Но радовало одно – возможно, мы видимся последние дни или месяцы с ней. Совсем скоро Зоя Степановна расскажет, чего от меня хочет, и я получу свой приличный гонорар, спустив его на покупку квартиры в столице.

Я щелкнула замком, вошла в комнату и с радостью отметила, что Марины здесь нет. Быстро приняв душ, я легла на кровать, достала телефон и включила музыку, сладко засыпая и не думая ни о чем.

Я бегу по поляне. Поляне усаженной цветущими колосками, которые больно колют в босые ноги. Я вижу впереди себя Зою Степановну. Она сидит в своей инвалидной коляске, прямо посреди колосков. Ее коляску почти не видно, как и того, что она не может ходить. Я перевожу взгляд на ее лицо и вижу, что она задыхается, сжимая своими худощавыми руками горло. В моих руках Мирапристин, ее спасение от боли и страхов. Я бегу, со всех ног, чувствуя как по ногам струиться кровь. Кажется, колоски больно ранят, ноги сбиваются о камни, но я не обращаю на них внимание. Мой взгляд устремлен на ее лицо, я должна ей помочь. Скорость увеличивается, расстояние становиться меньше, я тяжело дышу. Когда до Зои Степановны остается бежать меньше пяти метров, я чувствую, как спотыкаюсь об огромный булыжник и падаю в черную бездну. Мне ее не спасти.

Раскрыв глаза, я вижу свет в своей комнате. Нащупав на тумбочке наручные часы, я смотрю на время – 09:00. Кажется, я обещала Зое Степановне, что приеду сегодня с утра пораньше, но дурацкий сон длился слишком долго. Я осторожно поднялась с постели и посмотрела на кровать соседки. Кажется, Марины не было дома со вчерашнего вечера. С облегчением вздохнув, я достала из шкафа белые обтягивающие брюки, розовую блузу и, не гладя напялила их на себя. «Сойдет», - подумала я посмотрев в зеркало. Я наспех расчесала волосы, которые торчали в разные стороны, и направилась к выходу.

Утром, в метро, мне повезло гораздо больше – я быстро и без проблем добралась к дому Зои Степановны, привычно поздоровавшись с вахтершей. Сегодняшний сон не давал мне покоя, и не дожидаясь лифта, я пешком поднялась на восьмой этаж, постучав в двери квартиры.

- Фух, с Вами все в порядке, - сказала я, увидев Зою Степановну в хорошем расположении духа.

- Да, как видишь, еще жива, - улыбнулась она.

Я прошла в кухню и поставила чайник.

- Зоя Степановна, вам чай? – крикнула я, доставая заварку.

Женщина въехала на кресле в просторную кухню с тем же альбомом, усыпанным фотографиями.

- Продолжим рассказ прямо на кухне, хотя ужасно не люблю мешать готовку и личные дела, - скривилась Зоя Степановна.

- Ладно, - я села рядом и навострила уши, ожидая новой порции рассказа.

Подмосковье. 1961 год.

Дни без отца в доме проходили мрачно и без лишних разговоров. Все что я хотела спросить у матери, заканчивалось ее раздражительностью и слезами. Она наполняла прозрачный хрустальный бокал темно-красной жидкостью и пила наедине с собой. Пила до тех пор, пока не начинала блевать прямо посреди гостиной. Из опрятной женщины, которая всегда и везде «держала лицо» она превращалась в запойную алкоголичку, пока наконец поздно вечером у ворот не остановилась наша белая Волга с отцом на заднем сидении. Он курил, приоткрыв окно. Сделав последнюю затяжку, он выбросил бычок из окна и вышел на улицу. Мама стояла и смотрела на него, боясь подбежать, боясь спугнуть. Отец открыл калитку и вошел на территорию дачи, сжимая свой кожаный коричневый портфельчик в правой руке. Когда он миновал тропинку и подошел к дому, мама бросилась к нему на шею со всех ног.

- Они отпустили тебя? Все же будет хорошо, правда? – плакала она, сжимая руками его шею и осыпая поцелуями.

- Все будет хорошо, Аня. Будет, - сказал отец и прижался к матери.

Они стояли, не разжимая объятий, а я впервые видела их искренние чувства, их любовь, которую они не боялись показать здесь и сейчас. Когда мама отстранилась от него, отец раскрыл свои объятия для меня. Я тогда еще не понимала, насколько все было серьезно, и что я с легкостью могла его потерять навсегда.

В тот вечер я решила остаться рядом с семьей – Дарья приготовила утку с яблоками и картошку по-деревенски. На нашей подмосковной даче вкусно пахло, было уютно и тепло как никогда. На улице лил сильный ливень, порывистый ветер обрывал провода на улице, и вскоре света не стало по всему поселку. Мы ужинали при свечах – я, мама и отец. Его глаза лихорадочно блестели, он уминал свою порцию за обе щеки. Запив ужин бокалом красного вина, он немного расслабился и заговорил.

- Зося, будь другом – не водись больше с Ниной, - сказал отец, подкуривая сигарету и подвигая к себе серебряную пепельницу с гравировкой.

Вилка упала из рук, с грохотом опустившись в тарелку. Я медленно дожевывала ужин, мысленно думая, что такого могла сделать Нина? Чем она или ее семья могла насолить отцу?

- Почему? – произнесла я не глядя ему в глаза.

В комнате воцарилась полнейшая тишина, мать отставила тарелку в сторону и принялась за вино, большими глотками осушая бокал. Казалось, струны на гитаре натянуты до предела от длительной и трудной игры. Они с минуты на минуту лопнут, и все полетит к чертям.

- Зося, я не сказал, что мне нужно задавать при этом лишние и глупые вопросы. Просто нужно сделать, как я прошу, разве не ясно?

В тот момент я была не намерена молчать. Мне хотелось узнать правду, хотелось спросить, что за несправедливость, и почему я должна бросить свою единственную подругу в поселке? Почему я не имела права узнать хотя бы причину всему этому?

- Я подумала, что вы неплохо общались с отцом Нины – товарищем Ивановым, - сказала я. – В тот вечер, ты же помнишь?

Я подумала, что отец забыл тот вечер под белым шатром – море мяса, выпивки, много гостей. Ивановы в тот вечер долго разговаривали с отцом и матерью, я так обрадовалась, что мы будем дружить семьями. А теперь отец предлагает мне все забыть и разорвать?

- Зоя! Марш в свою комнату! Если ты не понимаешь человеческих слов, сказанных русским языком, значит, я буду применять к тебе более строгие меры! Ты наказана – три дня сидишь дома и не выходишь из своей комнаты, ясно тебе? И никогда больше я не хочу слышать эту дурацкую фамилию в своем доме!

Я убегала в комнату вся в слезах. Бросившись на кровать, я горько плакала в подушку. Спустя несколько минут почувствовала легкие поглаживания по голове и приятный запах корицы с яблоком. Подняв свое заплаканное лицо, я увидела сидящую на краешке кровати Дарью. Она успокаивала меня, как могла, слушая мои истерические крики непонимания и обид. Она коснулась указательным пальцем своих губ и заговорила:

- Тссс, не плачь. Я расскажу тебе, Зося, что произошло на самом деле, но пообещай, что не выдашь меня никогда?

- Честное пионерское! – сказала я шепотом и села на кровати рядышком с ней.

Дарья уложила меня к себе на колени и стала гладить мои волосы.

- В тот день, когда твой отец достал белый шатер и протянул его по периметру дачи, приехали многие знатные люди. Я тогда накрывала на стол, подавала горячие блюда, закуски. Заметила, что пришла твоя подруга Нина вместе с родителями. Все рыжеволосые как на подбор, заметно выделяющиеся среди толпы своей внешностью и количеством детей. Я увидела, как отец Нины во время разговора протянул твоему папе книгу. Степан Федорович поблагодарил его и оставил книгу в прихожей, на столике у зеркала. Кто-то из гостей узнал в Иванове-старшем очень нехорошего человека, который подпольно собирал и организовывал встречи в Москве и готовился к покушению на действующего секретаря ЦК КПСС. Кто-то из гостей тут же доложил куда нужно о связях твоего отца с Ивановым. Твоего отца вызвали на допрос и стали узнавать, каким образом он познакомился с Ивановым, часто ли они встречались, ходил ли Степан на собрания организованные Ивановым. Я не забыла о той подаренной книге и спалила ее в печке, где стоит летняя кухня, как только отца вызвали в Москву. Среди страниц я обнаружила приглашение на одну из встреч тайных лиц. Я рассказала сегодня об этом Степану, а он в свою очередь поделился со мной тем, что происходило в эти дни в Москве. Зося, не злись на отца, а радуйся, что он вернулся домой целым и невредимым.

Я обняла Дарью за талию и вдохнула вкусный запах ее вещей. В этот раз она пахла шарлоткой. 

- Ты у нас самая лучшая, - сказала я. – Спасибо тебе. Я обещаю, что никогда и никому не расскажу о нашем разговоре.

Дарья уложила меня в кровать, причесала мои длинные волосы, накрыла пушистым одеялом и даже спела колыбельную. Я почувствовала себя маленькой девочкой, которой мама поет песни перед сном. Закрыв глаза, я провалилась в спокойный длинный сон.

Утром я все размышляла, как буду избегать встреч с Ниной, как сказать ей, что не могу больше дружить с ней, но все решилось само собой. Нина уехала из дачи следующим же ранним утром, вместе со всей семьей, близнецами и Алексеюшкой, не прощаясь. Проходя мимо их дачи я с грустью заглядывала в пустые окна, которые не так давно были наполненны детским смехом и озортсовом. Я тогда просто вздохнула с облегчением. Так даже лучше, что они съехали спонтанно, не предупредив. Теперь единственной моей отрадой в поселке стал Борис. Вот только встречаться с ним часто как раньше уже не получалось.

Непостоянный август подходил к своему завершению. Наши теплые вечера на обрыве были наполнены прохладой и сыростью. Ощущалось, что лето подходит к своему логическому концу и наступает грустная для меня осень. Я со слезами на глазах зачеркивала дни календаря, висевшего в моей комнате. Мне было невыносимо больно от мысли, что скоро все закончится для нас двоих. Мы грелись с Борисом пледом, который он стащил из дому, и касались друг друга телами. Так было теплее, так мы согревались.

- Что будет с нами дальше? – спросила я. – Я так привыкла жить тобой.

- Я верю, что мы будем вместе, - сказал Боря. – Знаешь, я уже рассказал маме о тебе. Сказал, что когда ты окончишь школу я женюсь на тебе и заберу к себе в деревню.

Я грустно улыбнулась, поражаясь его наивности. Борис все еще строил воздушные замки, как маленький верил в сказку о нас со счастливым финалом. А мне хотелось кричать: «Неужели ты не понимаешь, что это конец?».