Часть 8.

Я сдалась под напором Бориса и неожиданно летом заглянула к нему в гости. Дом был скромным, но очень аккуратным – недавно были побелены стены, отремонтирована крыша, построен хиленький забор. Дом был в три раза меньше нашей дачи, и я задумалась, как там помещается такая огромная семья. Борис жил с родителями и младшими сестрами Катей и Валей.

В тот день у мамы Бориса был День рождения, я принесла ей сорванный на собственной клумбе букет роз и небольшой пирог, который мне быстро испекла Дарья. Отец был на работе, мать еще спала, поэтому у нас было время, чтобы остаться незамеченными. Дарья украсила пирог кремом и ягодами малины. Осторожно срезала на клумбе белые розы и повязала их красной лентой. 

Мама Бориса была полноватой женщиной, с простым открытым лицом и ямочками на щеках. Ее руки были грубыми, в мозолях от утомительной физической работы. Она носила платок на голове и простое ситцевое платье с изображением подсолнухов. Мама приветливо позвала нас с Борисом за скромный стол. Внезапно мне стало стыдно перед всеми собравшимися людьми за то, что я живу совершенно не так, как они. За то, что у нас всегда есть мясо и рыба, свежая выпечка и изысканный алкоголь. За то, что я никогда не знала как это – бывать голодным оттого, что нам нечего есть. Я чувствовала себя некомфортно, как и они себя рядом со мной. Я как дура вырядилась в дорогое заграничное платье, которое папа привез из Парижа, в то время, как младшая сестра Бориса Валя донашивала за старшей ее вещи.

- Зоя, Вы из Москвы, наверное? – спросила Катя.

- Из Москвы, - ответила я, опустив голову.

- Там, наверное, безумно красиво, правда? – спросила она.

Ей было всего двенадцать. В ярких веснушках, с забавными хвостиками на голове и разбитыми коленками, Катя сидела за столом в старой беседке и тайно любовалась мною. Я видела, как понравилась ей моя брошь на платье, как она заглядывается на мои заколки, которые украшают волосы.

- Очень красиво, - ответила я. – Особенно я люблю Москву зимой. Когда горят неоновые лампочки по всему городу, когда украшена высокая елка у Кремля, когда люди торопятся купить подарки и отметить Новый год дружными семьями. Зима - необыкновенное время года, особенно в Москве.

- О, я так мечтаю учиться в Москве, - сказала Катя, мечтательно подпирая щеку рукой.

- Хватит нести ерунду, - сказал отец Бориса, отмахиваясь от дочери. – Что ты там забыла, Кать? У нас прекрасный завод, замечательное училище. Выйдешь замуж, нарожаешь детей. А в Москве этой ничего хорошего нет, и не было! Уж я там был и знаю.

- Замолчи, пап! У нас вообще-то гости, - возмутилась Катя.

Отец умолк, предпочитая больше пить, чем говорить. В воздухе витала недружелюбная атмосфера. Я простилась с родителями Бориса, и мы за руки медленно побрели в сторону моего дома.

- Ты не злись на папу, он дурной, когда выпьет. Все лезет к матери с кулаками, на мелких бросается, только и успевай отгонять. Так что тебе можно сказать повезло, - он рассмеялся, но тут же умолк.

- Все хорошо, мне ни капли не обидно, - успокоила я Бориса.

---

Мы проводили прекрасные уютные вечера и ночи, наслаждаясь друг другом, и отдаваясь друг другу сполна. Я знала, что все, что мы делаем – плохо, грязно и запрещено до брака. Но когда его шероховатые руки гладили мое тело, когда он нежно целовал мою шею и губы, клянусь, я чувствовала по телу искры. Я ощущала себя любимой и желанной. Я забывалась.

Как и ожидалось, август пролетел молниеносно. Наступило ненавистное тридцатое число, время моего отъезда в Москву. Начало конца наших отношений. С утра пораньше я прибежала на обрыв, где уже ждал меня Боря. Я кинулась к нему в объятия, сжимая его крепко, в последний раз. Слезы катились по моему лицу, капая мне на платье и на его рубашку. Мы никогда не будем вместе – эта фраза все время вертелась в моей голове. Я целовала его уста и не могла оторваться. Мне все время казалось его мало.

- Я буду писать тебе, - обещала я. – Каждый день. И ты пиши.

Он кивал головой и вытирал мои слезы. Я протянула ему листок, вырванный из тетради, где написала свой московский адрес. А он напоследок подарил мне кулон в виде сердца на толстой веревке. Он сделал этот кулон из обычной монеты. Я надела его себе на шею и пообещала, что как только соскучусь по нему, то тут же достану кулон, потрогаю его гладкие края и изгибы, и мне станет легче. Когда я уходила с обрыва, то готова была упасть и грызть землю, чтобы только остаться еще на один день. Но он бы ничего не решил, конечно же. Я пришла на дачу, где папа паковал наши чемоданы в свою любимую Волгу. Иван и Дарья стояли на пороге дома, и я видела, как Дарья вытирает слезы. Мы давно воспринимали их с Иваном как родных, ждали с ними встречи и не любили прощаться, потому что это было грустно для всех нас.

Вещи были упакованы, мы сели в машину и отправились в город. Я с грустью провожала взглядом подмосковные дачи и тихо плакала, отвернувшись ото всех. Мама думала, что я плачу по Дарье, но это было и к лучшему.

Началась учеба, последний год. Первые месяцы мы писали друг другу очень часто. Каждый листочек бумаги был пропитан моими слезами. Когда я получала письма от Бориса, то долго вдыхала запах бумаги, пытаясь уловить знакомые нотки. Учеба мне давалась с огромным трудом, встречи с одноклассниками были невыносимыми. Я настолько привыкла за лето к Борису, и мне казалось, что ни один парень из одноклассников и мизинца его не стоит. Мне казалось, что я заболела им. Настолько мне было трудно и тошно без него. По утрам я едва отрывала голову от подушки, чтобы поехать на занятия. Дождливая осень сделала свое дело, - думала я.

Мама злилась и постоянно кричала, жаловалась отцу и не знала, что со мной делать. Папа старался абстрагироваться от домашних ссор и скандалов, запираясь в своем кабинете. Примерно в ноябре все пошло коту под хвост. Я почувствовала, что со мной что-то не так. Месячные вроде как шли, но довольно скудно и нерегулярно, появилась тошнота и сонливость. Я была не дурой, чувствовала к чему все идет, но боялась себе признаться в этом. Внезапно появился лишний вес в области живота, и я поняла, что мне конец.  В последнем письме, я обеспокоено написала Боре о своих симптомах и хотела узнать, есть ли вероятность, что я могла забеременеть?

Но письмо так и не дошло. На следующий день, с этим письмом предстала передо мной мама. На ее лице был гнев и страх. Она трясла белые листы бумаги перед моими глазами и кричала мне прямо в лицо, выдыхая запах перегара.

— Поясни, что все это значит?

Я ахнула и закрыла рот рукой. Вот уж подумать не могла, что она читает каждое мое письмо.

— Признаюсь, я совершенно не замечала, что на даче у тебя кто-то появился. Думала, ты бегаешь к Нинке, скучаешь по кухарке Дарье. Но когда стопками посыпались письма в нашу московскую квартиру, я не удержалась. Я стала аккуратно вскрывать и читать их. Не переживай, твои письма всегда доходили до адресата. Но последнее повергло меня в шок. Зоя, я думала ты умная девочка, с головой на плечах. Я думала, что нормально воспитала тебя, достойно внедрила в твою голову правила поведения в обществе. А ты...

Я разрыдалась посреди комнаты. Теперь об этом постыдном поступке узнала и мама. Мне хотелось, чтобы она обняла меня, погладила по голове и сказала, что все обязательно будет хорошо. Но я лишь почувствовала на своем лице пощечину. Звонкий удар по лицу, ее крик и взгляд, наполненный ненавистью.

— Собирайся, сейчас же поедем к врачу, - сказала она, опустив голову и выходя из комнаты.

Казалось, она немного успокоилась, или же успокаивала себя тем, что врачи сделают так, как она того хочет. Мы сели на заднее сиденье папиной Волги и поехали по дождливой Москве навстречу неизвестности. Темные больничные коридоры, неприятный и долгий осмотр. Мама присутствовала на приеме у гинеколога и нервно теребила пальто. Грузная пятидесятилетняя женщина с добрыми глазами, достала из меня свои руки и вынесла вердикт:

- Милочка, да у тебя уже срок ого-го! Шестнадцать недель, не меньше. Прерывать поздно.

- Мила Тимофеевна, - мама подскочила со стула и ухватила докторшу за белый халат. – Прошу, сделайте что-нибудь! Нам ну никак нельзя рожать.

Она взмолилась, она, не стесняясь, предлагала Миле Тимофеевне все богатства мира, но врач уверенно качала головой и описывала все последствия и возможные осложнения. Я молча одевалась и слушала все, о чем говорила доктор, а затем вышла из кабинета, покорно опустив голову. Я ждала, что она опять меня ударит, накричит или к моему счастью убьет. Но мама хладнокровно шла рядом. Казалось, она уже тогда все продумала в своей голове.

Дома, ревели обе — и мама, и я. Отец выслушал наш сбивчивый рассказ, мама в красках описала поход к врачу и сказала, что такого позора не испытывала никогда в жизни. Отец действовал решительно. Не мямлил, не причитал, но так же и не спрашивал моего согласия на происходящее. А я... я была настолько напугана, что покорно соглашалась со всем, боясь последствий, опасаясь своей беременности как чего-то ужасного. Я сглупила, я облажалась, я повела себя неправильно. И теперь обязана за это ответить и все исправить.

- Собирай свои вещи, Зоя. Вы с мамой отправляетесь в Воронеж, к моей сестре Валентине. Там ты будешь на домашнем обучении – каждый день будешь заниматься, вплоть до родов. Тебя будут готовить к выпускным экзаменам. В твоей московской школе уже все решилось – для своих одноклассников сказали, что ты тяжело заболела, но возможно вскоре поправишься и к экзаменам вернешься в свою прежнюю жизнь. Так как родить ты должна к маю, все идеально сходиться – ты родишь, оставишь ребенка в роддоме и вернешься в Москву. Поняла меня, Зоя?

Я внимательно слушала каждое слово отца, переваривая в голове план наших дальнейших действий. Что я могла тогда сделать? Умолять оставить ребенка? Послать все к чертям и уехать к Боре, в Подмосковье? Я не знала. Я не была уверена, что имею на это право. Опустив взгляд в свою обеденную тарелку с остывшим супом, я кивнула:

- Да, папа. Я все поняла.

Все происходило так, словно мне делают одолжение. Мне шестнадцать, я беременна. В самый неподходящий момент. Мой ребенок не желанный – даже для меня самой. Я не глажу живот, я не люблю того, кто сидит во мне внутри, не знаю, что мне со всем этим делать и как отмотать время назад. На следующий же день мы уезжаем вечерним поездом в Воронеж. Поезд мчит в незнакомый город, в незнакомую квартиру дальней родственницы.

На улице холодно, водитель тащит наши тяжелые сумки к поезду. Мама подгоняет меня, чтобы мы успели. И я только сейчас понимаю, что так и не сказала Борису о своей беременности. Он отец нашего ребенка, он должен знать! Я мысленно решаю, что обязательно напишу ему из Воронежа, я нахожусь в полной уверенности, что у меня будет возможность написать ему письмо.

Папина троюродная сестра Валентина не очень обрадовалась нашему с мамой приезду. У нее своя насыщенная жизнь, она главный редактор городской газеты. У нее собрания, совещания, планы и выпуск горит, а мы мешаемся под ногами и раздражаем ее. Валентина вдова. Ее дети давно выросли и покинули родительское гнездо. Сын – занимается юриспруденцией, а дочь замужем за директором швейной фабрики. Она гордиться своими детьми и с презрением смотрит на меня и мой округлившийся живот. Она не верит, что из меня получится что-то путное, прямо намекая на это. А я все больше злюсь на себя, Бориса и ребенка.

Я плачу по ночам в подушку, ищу утешения в книгах, занимаю себя домашними делами. Я пытаюсь наладить общение с мамой, сказать ей, что я оступилась и больше всего я хочу, чтобы они опять меня любили. Но мама отмахивается от меня и говорит, чтобы я перестала реветь каждый день. Она больше не может смотреть на мои опухшие глаза. Каждый день она пьет вино или кофе с коньяком, заливая свое горе алкоголем.

- Я же на тебя надеялась, Зоя! Мой единственный ребенок опозорил меня. 

Мне не разрешалось покидать пределы квартиры, ни под каким предлогом. Домой ко мне приходили учителя. Как ни странно, они были хорошими и вежливыми. Никто не попрекал меня моим положением, все вежливо втолковывали в мою голову учебный материал. Так же, ко мне раз в месяц наведывалась акушерка. Она слушала сердцебиение ребенка, иногда осматривала меня и спрашивала как самочувствие. Все анализы она брала у меня дома и так же спешно уходила.

Каждый день я умоляла маму купить мне конверт и марки, чтобы я могла написать Борису. Так как я не выходила на улицу, без нее мне было не справиться. Отец строго-настрого запретил мне покидать квартиру Валентины.

— Зоя, ребенок будет отдан в лучший приют, и в скором времени, его обязательно усыновят хорошие родители, — обещала мама. — Папа обещал посодействовать.

— Мама, Боря обязан знать о моей беременности, — твердила я.

— Что это изменит не пойму? Ты хочешь наломать еще больших дров? – спросила мама, повышая тон. Но чуть смягчившись, согласилась. -  Ладно, напиши, а я передам письмо.

Я была почему-то уверена, что Боря обязательно что-то придумает. Возможно, он приедет ко мне и сделает предложение. Я была бы согласна жить в нищете, в его родной деревне, вместе растить ребенка и не поступить в МГИМО. Я была готова отдать ребенка в ясли и пойти работать на завод, чтобы обеспечить его существование. Я была готова на многое, но без чьей-либо поддержки я бы не справилась.

Жаль, но позже все пошло совершенно не по плану.