18

Надя

— Ой, как хорошо…. Вот, смотрите, тут у нас два хороших фолликула, — узист тоном дает понять, что с фертильностью у меня все замечательно несмотря на мой возраст. Еще и монитор ко мне разворачивает, чтобы я полюбовалась своим яичником. Равнодушно смотрю на экран. Супер. И что? Куда мне их? — И в целом все у вас хорошо… — врач заканчивает исследование и осторожно извлекает из меня трансвагинальный датчик. — Хорошо. Одевайтесь. Грудь посмотрю.

На ее двадцатое “хорошо” у меня уже дергается глаз.

Дома, в Сочи, я пятнадцать лет посещала одного и того же врача. Она очень классная! Но не ехать же теперь через всю страну на плановый осмотр даже к самому лучшему в мире гинекологу.

Я почитала отзывы и записалась к Ларисе Борисовне.

И справедливости ради стоит сказать, что она тоже классная: и встретила приветливо, и при сборе анамнеза не дежурно, а дотошно все спросила, и посмотрела очень бережно.

Просто… Я не знаю...

До сорока вид моего здорового яичника меня как-то не угнетал… А теперь…

— Нигде не беспокоит? — глядя в сторону, врач ощупывает мои молочные железы.

— Да, вроде, нет.

— Маммографию делали уже?

— Нет.

— После сорока нужно делать ежегодно, — мягко наставляют меня. — Тем более грудь у вас большая. Можно прямо у нас в кабинете оформиться. Терминал есть.

— Давайте сделаем, — соглашаюсь, раз такое дело.

— Хорошо. Одевайтесь, — она стягивает перчатки. — Оля, к Радику запиши женщину! — обращается к акушерке. — Чтобы ей не ждать, спроси, можно сейчас?!

Женщину.

Туше.

Нет. Я все, конечно, понимаю. Я женщина. А кто еще?

Но как-то слишком часто я стала слышать это обращение.

Говорили бы лучше, как в Союзе, “товарищ” или “гражданка”. А то… женщина.

Впрочем, дело-то и не в самом слове, а в том, что я в него вкладываю.

Это ведь не только про возраст. А про то, что многие уже в мои годы имеют.

Неполноценность – вот, что мне слышится в нем.

У кабинета маммографии меня все же просят немного подождать.

Я достаю телефон, чтобы время посмотреть.

Айфон на основании моей прежней истории поиска уже не раз подкидывал контекстную рекламу или новости с разных инфопомоек с конкретным уклоном.

Вот и сегодня:

“Русский Цукерберг пообещал оплатить ЭКО той, кто выносит ему ребенка…”

Любопытства ради я перехожу по ссылке и тут же сникаю. Есть небольшое условие. Женщине не должно быть больше тридцати восьми.

— Можете заходить, — врач-мужчина приглашает меня в кабинет.

И с ощущением, словно меня отправили на утилизацию, я иду на первую в своей жизни маммограмму.

К работе подъезжаю в отвратительном настроении.

Припарковываюсь и вижу, что на крыльце курит один из сотрудников – Савельев.

Он то ли плохо слышит, то ли плохо соображает. Ведь строго предупреждала всех, чтобы не курили на входе.

Но пока до магазина дохожу, его уже и след простыл.

— Дим, зайдешь ко мне? — зову Лядова, проходя мимо его конторки.

И едва мы оказываемся за пределами торгового зала, спускаю на него всех собак:

— Твой Савельев совсем охреневший, Дим! Как пазил на входе, так и продолжает. Что в лоб, что по лбу ему!

— Штрафуй. Ты же предупреждала всех.

Раздевшись, вихрем оседаю в своем кресле.

— Мало ли что я предупреждала! Я не могу никого штрафовать! Я же не самодур! — в отчаянии восклицаю.

— В смысле не можешь? — удивляется Дима.

— В смысле разрешенных наказаний по законодательству всего три. Замечание, выговор, увольнение. Штрафа среди них нет!

— Чё реально? — оторопело усмехается.

— Все подробности в Трудовом кодексе.

— Через меня уже четверо диров прошло, Надь. Ты пятая, — сообщает Дима.

— Серьезно? — посылаю ему ироничный взгляд. — Ты спал со всеми своими директорами?

— Нет. Я не так выразился, — смеется. — Короче, я что-то не помню, чтобы все предыдущие строго соблюдали Трудовой кодекс.

— Ну а я вот соблюдаю! — упрямо вывожу.

— Ты чего не в духе, Надь?

Сменив тон, Дима звучит тихо, ласково, с заботой. И смотрит соответствующе.

Моя попытка остановить наш заведомо провальный роман успехом не увенчалась.

Я смалодушничала, дала слабину и позволила всему этому продолжаться.

А нужно было настоять, нужно!

Кому именно “нужно” – без понятия. Нам очень хорошо вместе. Однако есть вещи и ситуации, когда подспудно чувствуешь, что поступаешь неправильно, скверно, подло.

Я еще ничего толком не решила, но уже ощущаю себя предательницей.

Эгоистка.

Ну порви с ним, порви! Пусть парень дальше гуляет. Хороший же парень!

Последнюю неделю мы с Димой ночуем у меня.

Я не знаю, как ему отказать. Сказать, что не хочу видеть его в своей квартире, ложиться с ним в постель? Но так я же хочу!

И тут эти яйцеклетки созревающие…

А не попросить ли Димку заделать мне ребенка?

А что?

Он молодой, здоровый, почти почетный донор. Зачем мне ЭКО, когда есть более простой и надежный способ стать матерью?

Интересно, что бы он ответил? Наверное, к черту бы послал. Или обиделся. Да точно бы обиделся.

— Ты грузчика оформил? — спрашиваю первое, что в голову приходит.

— Оформил, — Дима стол огибает. — Что не так, Надь? — берет меня за плечи, встав за спиной.

— Да с чего ты взял? — нащупываю его руку.

Наклонившись, Дима целует меня сначала в тыльную сторону ладони, затем за ухом.

— Вкусно пахнешь... Если Саня закроет сегодня, можем сходить куда-нибудь. В киношку хочешь? — предлагает.

— Хочу. Но не сегодня.

— Тогда… к тебе или ко мне?

— Не знаю. Посмотрим, — ломаюсь.

И Дима это знает. Ведь я так каждый день говорю. А потом наступают эти бесконечные зимние сумерки. И мысль о том, что я проведу вечер одна, пока этот хороший парень будет где-то гулять, превращает меня в эгоистку и собственницу.

— На что посмотрим, м?

— На твое поведение.

— А что не так с моим поведением?

Димка лапает мои ноющие после экзекуции на маммографе груди. В дверь стучат. Я вздрагиваю.

— Кыш! — отгоняю его.

— Шуганая, — смеясь, Дима отходит к столу с кофемашиной.

— Войдите! — поправляю блузку.

— Извините… — в кабинет Олеся заглядывает. — Дима, я звонила…

— У меня телефон на зарядке. Что-то случилось? — отзывается он как ни в чем не бывало.

Артист!

— Да нет. Там этот… — Олеся делает испуганные глаза. — Управляющий наш приехал.

— Все в порядке, Олеся, — я поднимаюсь, в то время как Дима подвисает. — Я сама его встречу.