37

Надя

Вернувшись на работу, я первым делом, уже машинально, по инерции ищу глазами Димку.

А что еще остается?

Хоть посмотреть на него теперь, и то счастье.

Но за столом его нет. Там только Света. Вижу и Олесю, зависшую в том же районе и напряженно смотрящую куда-то за колонну с рекламным баннером.

Я прохожу чуть дальше.

– “Вот же он”, – в груди все жарко вспыхивает и горячими искрами осыпается вниз.

А потом там ухает, когда я понимаю, что мужчина, которого, как мне показалось, Дима консультирует, и который смотрит на меня с середины торгового зала, не кто иной, как Панин.

Я даже не сразу его узнаю, а как-то деталями, опосредованно: по распахнутой черной с блеском дубленке, по квадратной линии челюсти, по глубокой ямочке на подбородке, по манере стоять, чуть разведя плечи и выгнув колесом грудь, по широкой переносице, по бровям кустистым, по крупным ушам и по стрижке, которую он носит много лет. И когда все эти кусочки пазла, когда-то такие знакомые и любимые, соединяются, я оторопело замираю.

Горячая кровь притекает к лицу и, ошпарив, отливает обратно. Наблюдаю, как Никита обходит Диму и по плечу его покровительственно похлопывает. Это так странно: Лядов и Панин в одном помещении. У меня ум за разум заходит.

Панин идет ко мне бесконечно долго, так долго, что у меня появляется возможность переглянуться со стоящим по диагонали Димкой. Он хмурится. Наверное, уже познакомились. Я нервно дергаю уголком рта, извиняясь, мол, я тут ни при чем.

Но и в то же время Никита так скоро оказывается рядом, что я даже не успеваю как следует собраться с мыслями.

— Привет, Надь, — он улыбается и наклоняется, тянется, чтобы в щеку поцеловать.

Я уворачиваюсь.

— Привет, — цежу, возмущенно выкатив на него глаза.

Если он не охренел, то как это называется?

— С праздником, — он мне цветы протягивает.

И я беру их только затем, чтобы побыстрее скрыться от любопытных глаз, ведь на нас весь магазин пялится.

— Идем.

Опустив букет вниз, небрежно машу им, предлагая Панину следовать за мной.

На каком-то автопилоте открываю кабинет и скидываю куртку прямо на стул. Туда же бросаю сумку и цветы.

Никита не спеша раздевается и вешает свою верхнюю одежду на спинку другого стула. В свойственной ему манере сразу же задирает рукава джемпера, поправляет часы.

— Твой зам – молодчага такой, как цепной пес, Надь, — со смехом произносит. — Не пущу, говорит в кабинет без Надежды Сергеевны, хоть режьте меня, — без приглашения на стул усаживается. — Как ты тут быстро всех выдрессировала. Узнаю твой стиль.

— Зачем ты приехал, Никит? — встав позади своего кресла, берусь за спинку руками.

— Не за чем, а за кем, — поправляет, усаживаясь поудобнее и широко разведя колени. — За тобой, конечно. — Улыбнувшись, хулигански мне подмигивает. — Домой поехали?

— Куда домой? — зачем-то уточняю.

— К нам. Я квартиру взял в Сириусе. Сто пятьдесят квадратов. Ремонт кучерявый. Две детские. И спальня с видом на море. Помнишь, ты мечтала? — склонив голову, глубже всматривается в мое лицо.

— С новосельем, что ли? — язвительно вывожу.

— Отметим ещё, — снисходительно бросает он. — Я… — И вдруг тушуется, умолкает, прочищает горло. А это совсем не в повадках Панина. Его уверенностью можно на бирже торговать. — Ладно… — все же возвращает себе прежний настрой. — Ты же знаешь, Надька, я не умею красиво задвигать. Давай, родная, завязывай. Побегала от меня, наказала, все доказала. Пора как-то эту свистопляску заканчивать.

— В каком… смысле? — отражаю несколько растерянно.

Вижу, как Никита заводит руку за спину и тянется к дубленке. Не сразу попав во внутренний карман, шарит в нем и наконец извлекает предмет, о назначении которого гадать не приходится.

Это красный ювелирный футляр.

— В смысле – женой моей станешь, — распахнув бархатные створки, Панин мне кольцо демонстрирует и ставит открытую коробочку на стол. — Я от тебя больше никуда, никогда, Надь. А ты от меня. Не отпущу тебя больше.

Я равнодушно мажу взглядом по украшению.

— И давно у нас в стране разрешено многоженство? — отпускаю очередную колкость. — Я что-то пропустила?

— Ясное дело, что я развелся, Надь, — Никита укоризненно глаза закатывает. — Это потребовало времени и нервов. Поэтому сразу не смог приехать. Ждал официальный развод. Чтобы не на словах. Иначе ты бы не захотела меня слушать.

— С чего ты решил, что это неактуально?

— Надь… — он качает головой. — Ну хочешь, на колени встану?

— Нет, не хочу, — я перекладываю букет на стол.

— Я же серьезно, Надь, — выжидающе смотрит.

Я тянусь через стол к коробочке, захлопываю ее и двигаю пальцем от себя.

— Убери это отсюда.

— Да и правда, — прыснув, Никита хватает футляр и швыряет его на пол. — Хер с ним. Другое куплю, раз не нравится.

— Узнаю твои дешевые понты, — опираюсь локтями о спинку кресла.

Он усмехается.

— Картье, между прочим.

— Ну, тогда недешевые.

Панин поднимается, шаркая, доходит до центра кабинета. Развернувшись, возвращается к столу. Огибает его. Я не шевелюсь, даже не смотрю на него, но краем глаза вижу, как он надо мной нависает.

— Надь, я знаю, что облажался, но ты же мой человечек… — пробует взять за руку, но я ему не позволяю. — Надь. А я – твой. Ну вот у кого-то сразу совет да любовь. У нас так… — руками разводит. — Да, я вел себя, как говнюк, и мы столько времени потеряли, но зато уже и огонь, и воду, и я все понял, ну правда, давай начнем заново… — он снова пробует ко мне прикоснуться.

Я отшатываюсь.

— Огонь и воду? Ты врал мне! Ты сказал, что инициировал развод, а сам продолжал с ней спать! Ребенка заделал!

— Не будет ребенка, — мрачно сообщает. — Она сделала прерывание.

— А что так? Хватило ума не рожать от тебя? — огрызаюсь.

— По медицинским показаниям.

— Мне ее пожалеть? — бросаю без какой-либо женской солидарности. — Или тебя?

— Да не надо никого жалеть, Надь, — пеняет Никита. — Просто давай попробуем.

— А я больше не хочу с тобой пробовать! — отражаю звонко.

— Разлюбила? — недоверчиво усмехается.

— С другим попробовала.

— И как впечатления?

— Новые. Классные.

— Не сочиняй, — самодовольно произносит. — Ты с кем попало не спишь. Ты же только по любви, Надь. По большой и чистой.

— А, может, я влюбилась?

— Серьезно? — не верит. Он двигается ближе и осторожно подносит руку к моему лицу, чтобы отвести волосы. И, когда переносит прядь мне за плечо, взгляд у него омрачается. — М-м… — тянет со злорадным одобрением. — Зачетный синяк.

И тут я понимаю, что он увидел еще не до конца сошедший с шеи Димкин засос. Прошло чуть больше недели. Кровоподтек уменьшился, конечно, и побледнел, но не настолько, чтобы у кого-то могли возникнуть сомнения о природе его происхождения.

— Да, мне тоже понравилось, — снова прикрываюсь волосами.

Панин отходит, шумно усмехается и начинает суетиться.

— Значит все-таки ебаря тут нашла, — расхаживает по кабинету. — И кто он, если не секрет?

— Секрет.

— А еще строила из себя обиженную… — бросает обвиняюще. — Или, может, ты мне и раньше того… — кивает в сторону.

— Что? Рога ставила? — озвучиваю то, на что у него язык не повернулся. — Да постоянно, Никит.

— Хватит кривляться! — рявкнув, вынуждает меня замереть. И снова приближается в два широких шага. Я увожу лицо в сторону. — Нос воротишь? А, ну-ка, родная, напомни мне, кто тебя в люди вывел? Ты теперь все можешь себе позволить, да? А давно ли? Кто тебя тянул? Дорожку кто пробивал? — за локоть берет. — Забыла? Забыла, чья ты?

— Нет, не забыла, — дернувшись, освобождаюсь. — Такого благодетеля еще надо поискать.

— Вот, значит, как заговорила, — злится.

Понимает, что я его не похвалила. А как раз наоборот – дерьмом облила.

— Я знаю, что ты продвигал другого директора на свое место.

— Сазонов настучал? — догадывается. — Вечно лезет не в свое дело. Все никак не успокоится, что ты меня выбрала, а не его.

— Да он уже успокоился, Никит.

Усмехаюсь. Белочка Панина на почве ревности к Сазонову – вещь непроходимая.

— В каком смысле – уже? — врезается в меня бешеным взглядом. — Поебывает тебя, что ли?

— Вон пошел отсюда, — на дверь киваю. — Или сейчас гэбээровцев вызову.

— Серьезно? — кривовато улыбается.

Опять не верит.

— Сомневаешься?

— Ух какая! — довольно хрипит, гоняя по мне сальным взглядом. — Я тебя такую даже больше буду любить, Надь.

— Куда уж больше? — иронизирую. — По гроб жизни твоей любви мне хватит.

— Ладно, — властно режет воздух своим выдохом. — Поквиталась и будет, — надвигается на меня.

Зажав в угол, собой подпирает и обездвиживает своими медвежьими объятиями.

— Не трогай меня! — вскипев, отталкиваю его.

— Надька… Славная… Хорошая моя… — за лицо меня берет и, наплевав на мои протесты и отчаянные попытки освободиться, сначала ведет носом по моей щеке, жадно затягивается, а после начинает стремительно покрывать лицо тяжелыми влажными поцелуями. — Я так соскучился… Без тебя все не то… Жизни нет, Надь… Тоска зеленая… Вообще ничего не радует… Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила?

— Никита, перестань! — отрезвляю его, громко вскрикнув. Он отстраняется, удерживая меня за плечи. — Ты ничего не можешь сделать, пойми уже! Я не хочу тебя видеть! Я не хочу тебя слышать. Я знать тебя не хочу. Ты мне противен! — лицо демонстративно пальцами тру в тех местах, где он меня целовал. — Так понятно?!

— Надя, да хорош… — он толкается в мой лоб своим. — Я все понял, все-все, но я же хочу все исправить. Я нам квартиру купил, Надь. У меня сейчас такой оклад… Ты можешь вообще не работать. Малых родим… Надь, все что хочешь… — стискивает мою талию.

— Да отпусти! — отпихиваю его. — Ты глухой?! Ты тупой? Ты меня слышишь?! — по стеночке отползаю подальше.

— Надь… — раздраженно цокает.

— Уходи! — я огибаю Панина и, сама не своя, хватаю его дубленку и букет. С пола коробочку поднимаю. Все это несу к двери, распахиваю и вываливаю за порог. — Уходи! Пожалуйста… — держу дверь за ручку и шепчу, чтобы не орать уже в коридор и не привлекать внимания. — От греха… Никит.

Явно потрясенный моей выходкой, Панин вышагивает через кабинет. И когда я думаю, что он уже вот-вот свалит, и я захлопну за ним дверь, он меня переигрывает. Схватив за талию, оттесняет к стене и дверь закрывает.

На защелку.

— А я так хочу с тобой согрешить, Надь, — взяв под поясницей, тащит меня к столу.

— Ты что делаешь?! — шиплю, спотыкаясь.

— Так хочу… — волчком меня разворачивает и опускает грудью на стол.

Он держит мои руки одной. Другой задирает подол платья, в которое я нарядилась в честь праздника. Воздух холодит меня через капронки.

— Что ты… — еле дыша, извиваюсь под ним.

Он слишком тяжелый. За сто килограммов. Силища у него немереная.

— Согрешим? — колготки дергает, я ахаю, и те с треском рвутся. И вот уже ничего не мешает ему просунуть ладонь мне в трусы. Хотя я отчаянно сжимаю бедра, не пуская его спереди, сзади у него получается прикоснуться ко мне. — Какая ты у меня ладная…

Он лихорадочно ощупывает мои голые ягодицы, задевает пальцем вход. С особенным удовольствием дразнит анус, к которому всегда был неравнодушен.

— Отпусти! — скулю.

— Пахнешь как... охуительно… — накрыв собой, в затылок мне урчит, нюхая мои волосы. И снова меняет положение. Чувствую, как судорожно возится с ремнем, ширинку расстегивает. Раздвигает мне ноги коленом. — Давай, умница моя, немножко стол у тебя пошатаем… Как раньше, Надь… И помиримся. Ты же любишь так мириться… Всегда любила... Да?

Все идет к тому, что он сейчас просто оттрахает меня.

Как делал раньше, да. А сколько колготок он мне перервал.

У нас весь секс был таким – остро, жестко, на грани, чаще без прелюдий, спонтанный, порой экстремальный, с грязными словечками и пошлыми угрозами. Ему это нравилось. А меня заводило, когда ему нравилось.

Но не сейчас! Не сейчас!

Что же делать?

Кричать? Звать на помощь?

— Не надо! Никита! — шиплю, стараясь все же не повышать голос.

— Сколько у тебя тут было мужиков? — слышу, как облизывает пальцы.

— Да ты совсем сдурел! — паникую. — Пусти!

— Сколько, блядь?! — понимаю, что он всерьез настроен на сатисфакцию.

— Хватит!

— Сюда ему давала? — пристроив пальцы к заднему проходу, вдавливает в меня.

— Не надо! Не надо! — уже кричу.

— Ты мне постоянно снилась, Надьк. Проснусь. Тебя нет рядом. Хоть вешайся… — хрипит, массируя меня.

— Чего же не повесился?! — ору.

— Злишься. Имеешь право, — он отводит руку и шлепает мне по попе своим тяжелым членом. Я дергаюсь. — Да расслабься уже, давай кайфанем, — взяв в кулак, водит головкой между ягодиц.

Я сжимаюсь изо всех своих сил.

— Никита… Никита, пожалуйста… — беспомощно барахтаюсь, потеряв всякую надежду вразумить его. — Не надо! Нет! Я говорю тебе “нет”!

У меня из глаз брызгают слезы. В дверь тарабанят.

— Надя, что происходит?! — раздает Димкин голос.

— Зам твой, что ли? А не он ли тебя… — цедит Никита и отпускает меня, сделав вывод. — Ясно.

— Надя, ты можешь открыть?! — кричит Дима, пиная дверь.

— Угомони его, — требует Никита. — Разорался, блядь. Как у себя дома.

Зло взглянув на него, я стремительно поправляю одежду, опускаю задравшееся платье, колготки с поехавшими стрелками подтягиваю, волосы привожу в порядок и смахиваю влагу с лица.

— Да! Дим, все в порядке! — стараюсь звучать как можно убедительнее.

Панин тем временем застегивает свой ремень.

— Я не думаю, что все в порядке! — упрямится Лядов, дергая ручку. — Открывай! Или я охрану вызываю и вынесу дверь!

Да чего он переполошился!

В отчаянии я зажмуриваюсь, приложив ладонь ко лбу.

Точно.

Там же в коридоре валяется Никитина дубленка. Это не может не навести на определенные мысли. И к тому же я правда громко кричала.

Нужно убедить его, что со мной все хорошо. Еще на работе не хватало скандала.

Стыд и срам. Господи.

И едва я проворачиваю защелку, как Дима врывается в кабинет.

Я с трудом удерживаю дыхание, потираю запястья, которые были крепко стиснуты и теперь ноют.

— Он тебя тронул? — Дима, конечно, сразу все понимает.

Во мне борются два противоположных чувства. Я не хочу признаваться, что сейчас, возможно, только что избежала насилия. Тем более – Диме. А еще мне хочется тупо разрыдаться от обиды и пережитого унижения.

И все же я стараюсь взять себя в руки.

— Нет, мы просто… разговаривали... на... повышенных, — отвечаю, и мой голос несколько раз срывается.

У меня позорно подрагивают губы, а из глаз все-таки выскальзывают предательские слезы.

Свирепея, Димка меняется в лице. У него раздуваются крылья носа, пока он переводит взгляд на Никиту.

— Это ты трогаешь, зам, а я беру свое, — пренебрежительно усмехается Панин.

Димка бросается на него, а я запоздало кричу:

— Дима, не надо!