Глава 23. Рита

Я сижу за кухонным столом. Передо мной стратегический запас: шишки разного калибра, стразы, фетр, картон, клеевой пистолет, который уже один раз обжёг мне палец, и чувство полной безнадеги от ощущения, что я ввязалась в конкурс “Лучший родитель года”, хотя у меня даже ребёнка нет.

— Ну и что ты за ёжик такой? — бормочу я себе под нос, вертя шишку в руках. — Почему ты кривая? Ты специально кривая? Это саботаж?

Шишка, естественно, молчит. Я приклеиваю к ней фетровые ушки. Они тут же съезжают набок.

— Прекрасно. Просто прекрасно. У нас будет пьяный ёж. Никто же не запрещал пьяных ежей?

Капля клея падает на стол. Я чертыхаюсь, дую на палец, который снова умудрился пострадать, и приклеиваю стразы вместо глаз. Один выглядит нормально. Второй — уезжает вниз, и теперь выражение морды у ежа заставляет нервно смеяться.

— Да что ж ты, — шепчу я, чувствуя, как начинает подниматься злость. — Ну ничего, не всем быть красивыми, кому-то нужно быть и умным. Хотя… — скептически осматриваю зверушку. — На умного ты тоже не тянешь.

Я хватаю шишку, ставлю её ровнее на платформу, она предательски скатывается, подпрыгивает, скачет по столу. Тук. Тук. Тук. Фетровые уши приминаются, глаза расползаются в разные стороны, ближе к ежиным вискам. И-и-и… шишка падает на пол.

С тяжелым вздохом я поднимаюсь со стула, подхожу к ней и смотрю сверху вниз.

— Всё, — говорю я, топая ногами. — Всё. Я сдаюсь. Пусть Соня принесёт ветку. Просто ветку. И скажет, что это концептуальный минимализм.

Я закрываю лицо ладонями.

В голове всплывает картинка из интернета. Идеальный домик с гирляндой. И рядом с ним фантазия рисует панно, в центре которого кривой ёж, повидавший жизнь.

— Мы проиграли, — сообщаю я самой себе.

Пистолет тихо потрескивает. Горячие капли клея падают на заблаговременно подстеленный мной картон. В кухне пахнет деревом и чуть подгоревшим пластиком.

Я готова всё бросить! Сказать утром: “Соня, дорогая, жизнь несправедлива. С детства нужно учиться принимать удары судьбы с гордо поднятой головой”.

Да кого я обманываю, нельзя так говорить маленькой девочке. Эти невинные, широко распахнутые глаза подкупят кого угодно. С каким восторгом Соня помогала мне. Вырезала крохотные грибочки своими ручками. Хмурила брови от сосредоточенности и уговаривала себя не спать, лишь бы успеть доделать все к утру.

“Не быть мне разрушителем детских мечт”, — прихожу я к выводу и тянусь за упавшей шишкой. Поднимаю её с пола. Стряхиваю невидимую пыль.

— Ладно, — бормочу я. — Ладно. Будем делать из тебя произведение искусства.

Не зря же говорят, что талант вторичен. Главное — настойчивость! А ее у меня не отнять.

Я приклеиваю фетр аккуратнее. Дую на клей. Прижимаю ушки пальцами, терпя жжение. Стразы ставлю ровно. Проверяю симметрию.

— Вот так, — шепчу я. — Ты будешь не просто еж. А сер Еж! Звучит солидно, так ведь? Сер еж, Сереж, — хихикаю, глядя в глазки-стразинки. — М-м-м, как ты быстро поднялся по социальной лестнице. От не блещущего интеллектом в титулованную особу. Не врут ведь, умная женщина всегда сделает из своего мужчины генерала. Ну либо мужчина опустит женщину до своего уровня.

Минут через тридцать у меня уже не один ёж, а целая композиция. Из сера Ежа, маленькой елочки из веток, ватных сугробов…

Я отстраняюсь и смотрю. Только вот и этого мало. Хочется добавить блеска и гламура. Обыграем недостатки… Кажется, во мне проснулся король нашей эстрады. Я добавляю блёстки. И ещё блёстки! Больше блесток!

Сер Еж получает корону из золотой проволоки. Ёлочка — стразы вместо игрушек. Сугробы приобретают перламутровый блеск. Я так увлекаюсь, что начинаю тихо напевать что-то из старых новогодних песен, размахивая кисточкой, как дирижёр.

— Блеск спасёт мир, — бормочу я, посыпая композицию ещё одной щепоткой глиттера.

Я наклоняюсь ближе, прищуриваюсь, поправляю корону сера Ежа, и в этот момент из-за спины раздаётся испуганное:

— Что тут происходит?!

Я подпрыгиваю, чуть не смахнув весь волшебный зимний лес локтем. Кисточка летит в сторону, блёстки разлетаются веером.

Поднимаю голову. В дверном проёме Олег. Лицо заспанное. Волосы чуть взъерошены, словно он только что провёл рукой по голове. В футболке и домашних штанах. Ему идет.

Он вопросительно вскидывает брови, потом медленно поднимает взгляд на часы над кухонной вытяжкой. Я слежу за его взглядом. 00:17.

Ой.

— Поделку делаю, — произношу я, демонстрируя сера Ежа.

— Что?

— Поделку, — повторяю я чуть бодрее, но на мужском лице ни капли понимания происходящего.

Я выпрямляюсь, вытираю руки о фартук и, чувствуя, что нужно как-то обозначить себя, говорю по слогам:

— Я. Ри-та. По-мощ-ни-ца.

Олег медленно выдыхает.

— Ты совсем-то из меня дурака не делай, — просит он, покачивая головой.

Идёт к холодильнику, открывает дверь, достаёт бутылку воды. Пьёт прямо из горлышка. Смотрит на стол. Откашливается.

— Не пора заканчивать? — спрашивает недовольно.

— Пора, конечно, — начинаю оправдываться. — Соня так старалась. Я подумала, что если уж делать, то делать нормально. А нормально — это значит, чтобы было… ну… чтобы не стыдно.

Олег закрывает холодильник, опирается бедром о столешницу и снова смотрит на композицию.

— Ежик? — уточняет он.

— Сер Еж, — поправляю я автоматически. — Сер Еж Сереж, — Олег не улыбается. — Каламбур.

— А корона? — продолжает, склонясь к панно.

— Почти мгновенный карьерный рост у парня, — пожимаю плечами.

Мистер Г проводит рукой по столу.

— Это что, везде? — смотрит на блестящие пальцы.

— Красота требует жертв? — спрашиваю я в надежде, что меня не заставят убирать. Хотя кого я обманываю.

Мужчина покачивает головой, молча открывает ящик и достаёт пачку влажных салфеток.

Я исподлобья наблюдаю, отмечая, какие у него красивые руки. Мужские. Широкая ладонь, длинные пальцы, чуть выступающие вены на тыльной стороне.

Стоп.

Я резко перевожу взгляд на сера Ежа.

Это мой босс. Мой. Босс. Не надо смотреть на него как на мужчину. Особенно когда он в футболке и с заспанным лицом, которое, к слову, выглядит неожиданно мягким, без привычной офисной маски.

— Я уберу, — бурчу я, всё-таки чувствуя укол совести.

— Лепи ежей, — сухо отвечает он, продолжая вытирать стол.

Салфетка становится полностью блестящей. Он берёт новую, заканчивает со столом, кидает использованные салфетки в мусор и говорит:

— Ты время видела? — повторяет он.

— Видела, — вздыхаю я. — Ночевать я пойду к подруге, — подбородком указала на дом напротив. — Я уже договорилась. А ты почему не спишь?

— Помощница разбудила, — ворчит он.

— Так поздно? — удивляюсь я.

— Угу. Заболела.

Из милого и домашнего Пупсика мужчина сразу же превращается в немногословного Олега Тимофеевича.

— Сезон простуд, — отвечаю я. — Ничего особенного не произошло.

— Особенного? — он скептически смотрит на меня. — В десять вечера у неё першит горло, в одиннадцать уже поднялась температура.

— Люди болеют, — пожимаю плечами я. — Это нормально.

— Ненормально, — отрезает он. — Когда чувствуешь, что начинаешь заболевать, нужно действовать.

— Ого, — прищуриваюсь я. — И что же рекомендует доктор Горин?

Он смотрит на меня с вызовом.

— Ничего секретного. Чай. Много чая. Горячего. С лимоном. И спать. На следующий день все симптомы уходят.

Я сдерживаю улыбку.

— Серьёзно? Это официальная методика от всех болезней?

— Она работает, — пожимает плечами он. — Если не ныть и не запускать.

— А если ныть?

— Тогда болеешь неделю.

— Если бы все было так просто.

— Все просто, — заверил он меня.

— Не буду спорить, — проворчала я. — организм у всех разный.

— С организмом нужно уметь договариваться.

— Ничего глупее не слышала, — я все же не сдержала эмоции.

— Заканчивай, — говорит недовольно. — И спать.

Потом вдруг протягивает руку и аккуратно снимает блёстку с моей щеки. Пальцы у него тёплые, чуть-чуть шершавые. В этот момент мое дыхание сбивается, словно я снова в машине и плачу ему в плечо.

— Спасибо.

— Иди спать, — повторяет сурово. — Завтра будешь зевать на работе. А ты мне нужна.

— А нельзя выйти после обеда?

— Нельзя. Завтра ты очень нужна в офисе.