Глава 26. Олег

Краем глаза я замечаю, как Рита сначала бледнеет, потом её взгляд становится стеклянным, а пальцы, которыми она держалась за край коробки, разжимаются.

— Рита… — успеваю произнести я.

Но она уже оседает. Не как в дешёвых сериалах, где героини эффектно падают в обморок, раскинув руки. Нет. Эта умудряется даже отключаться с какой-то нелепой аккуратностью. Сползает набок, словно решила прилечь на минуточку прямо возле рожающей кошки.

— Твою ж мать!

— Папа! — тут же возмущённо пищит Соня. — Нельзя говорить такие слова! Они некрасивые!

— Другие тут сейчас не подходят, — цежу я сквозь зубы, устраивая Риту на полу поудобнее.

Чёртова блондинка.

Чёртов кот.

Чёртов вечер.

Я быстро опускаюсь на колени рядом. Лицо у неё белое, как стена. Ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. Живая. Спасибо, вселенная.

— Соня, — говорю коротко и жёстко, — принеси стакан холодной воды. Быстро.

Малышка тут же срывается с места, на этот раз без споров и лишних вопросов. Только тапочки шлёпают по полу.

Я подкладываю под женские ноги подушку, убираю волосы с лица.

— Ну давай, — бормочу себе под нос. — Только этого еще не хватало.

Похлопываю её по щекам. Не сильно, но с раздражением.

— Рита. Очнись.

Естественно, никакой реакции. Если бы это все так работало, то людей приводили в чувство пощечинами.

Из коробки доносится тихий писк. Кошка шуршит, вылизывает котёнка. Сзади снова шлёпают Сонины шаги.

— Вот! — она протягивает мне почти полный стакан, расплескав по дороге на руки. — Холодная!

— Умница.

Ставлю стакан на пол, быстро смачиваю ладонь и прохожусь по Ритиному лицу. Потом ещё раз. Несколько капель попадают ей на шею.

Она морщится.

— Давай, — говорю уже тише, — приходи уже в себя, проблема.

Соня ахает.

— Папа, ты обзываешься.

— Я не обзываюсь. Проблема — это фигура речи, — быстро поправляюсь.

— У тебя слишком много фигур речи, — бормочет дочь, но уже шёпотом, присев рядом.

Рита слабо шевелится. Веки дрожат. Я подсовываю руку ей под затылок, чуть приподнимаю голову.

— Рита.

Она наконец шумно втягивает воздух и хмурится.

— М-м…

— Вот и прекрасно, — выдыхаю я, хотя сердце всё это время колотилось не хуже, чем в день, когда Соня в три года впервые выдала в ночь сорок. — С возвращением.

Рита медленно открывает глаза. Взгляд мутный, непонимающий. Потом фокусируется на мне.

— Я умерла? — шепчет она.

— К сожалению, нет, — отвечаю автоматически.

Соня радостно вклинивается:

— Нет! Ты просто красиво легла. Вот так, — малышка изображает обморок.

— Соня, — предупреждаю я.

— А что? Так и было.

Рита промаргивается, пытается пошевелиться и тут же морщится.

— Голова… кружится.

— Не вставай, — отрезаю я. — Полежи.

Она послушно замирает. Уже достижение.

— Пей, — я подношу стакан к её губам.

— Я сама…

— Не раздражай меня.

Она делает пару глотков, потом отводит взгляд в сторону коробки и тут же закрывает глаза.

— Нет, — шепчет. — Не хочу смотреть.

Из меня вырывается короткий смешок. Совсем не к месту, но удержать его не получается.

— Двадцать четыре года, — качаю головой. — А сознание теряешь от вида котёнка.

— Не от котёнка, — обиженно шепчет она. — От процесса.

Соня тем временем уже снова сидит на корточках у коробки и шёпотом комментирует происходящее:

— Мама-кошка лижет его. Он маленький. И некрасивый. Но, наверное, потом станет красивый.

— Соня, — зову я. — Не трогай их.

— Я не трогаю.

Я возвращаюсь взглядом к бледному лицу. И, как ни странно, вместо злости на помощницу чувствую укол вины.

Опять.

— Как себя чувствуешь?

— Униженно, — честно отвечает она, не открывая глаз. — И слабо.

— Жить будешь?

— Назло тебе буду.

— Отлично.

Она открывает один глаз и смотрит на меня.

— У тебя ужасная манера поддерживать.

— Какая есть.

— Другой не завезли?

— Нет.

Соня вдруг снова ахает.

— Папа! Там ещё что-то происходит!

Ну что там еще может происходить? На свет появятся еще штук пять мохнатых комков. Сюр какой-то. Нужно было заводить котенка, когда Соня просила, тогда этого бы она не притащила в дом.

Смотрю сверху вниз на Риту.

— Ты лежи здесь.

— С удовольствием, — шепчет она. — Я больше никуда не хочу.

Он отворачивается и корчит лицо при утробных мяуканьях кошки.

— Ой, не могу, — тянет жалобно. — Как представлю, что там происходит, так опять плохо становится.

— А ты не представляй, — огрызнулся я, наблюдая за естественным процессом. Кошке явно не нужна наша помощь, она справляется сама на отлично.

— Не получается. Эти жуткие звуки. Я лучше посижу на кухне, — девушка неуклюже поднимается, отталкиваясь локтем и принимая вертикальное положение.

— Тебе еще с ними жить, — зачем-то подначиваю ее.

— Ой, нет. Ой, нет, — тараторит. — Я готова на все, только оставьте их себе.

— Конечно, оставим! — соглашается Соня. — Они будут жить у меня в комнате и спать в моей кроватке.

— Сомневаюсь, — отвечаю и с дочери переключаюсь на Риту. Она уже несколько минут сидит на диване, глубоко дышит и таращит глаза. — Плохо? — интересуюсь, поднимаясь с пола.

— Угу.

— Идем, отнесу тебя в гостевую. В таком виде нельзя куда-либо ехать.

И ведь не упирается и не пытается сказать что-то колкое, согласно кивает, не поднимая головы, и, как ребенок, тянет ко мне руки.

— Вот и правильно, — бормочу я, наклоняясь к ней.

Подхватываю её на руки. Рита тихо охает, но тут же обвивает руками мою шею и прижимается щекой к груди. От женских волос пахнет чем-то лёгким и сладковатым. Мне нравится. Я устал от запоминающихся ароматов.

— Не урони меня, — шепчет мне в рубашку.

— Ты слишком плохо обо мне думаешь, — отвечаю на автомате, но руку под её спиной перехватываю крепче.

Она что-то недовольно мычит, устраивается удобнее, и я чувствую, как её дыхание щекочет шею сквозь ворот рубашки. Очень не к месту ощущение.

Я заношу Риту в гостевую комнату. Здесь всегда прохладнее, чем в остальных помещения.

— Здесь переночуешь, — говорю, опуская её на кровать, и открываю окно.

— Очень уютно, — выдыхает Рита, не открывая глаз.

— Не вставай, — предупреждаю, выпрямляясь. — Я не собираюсь среди ночи снова собирать твои кости по дому. Окно закрою минут через тридцать, когда проветрится.

И опять не огрызается, кивает, натягивает на себя край пледа и устраивается на боку.

— А кошка? — спрашивает еле слышно.

— Она точно справится без тебя.

Уже у двери слышу её тихое:

— Жестокий ты человек…

— Спи, — бросаю через плечо и выхожу.

Когда спускаюсь вниз, Соню застаю на том же месте.

— Папа! — с восторгом сообщает она. — Их уже четыре!

Я сбиваюсь с шага и переспрашиваю:

— Сколько?

— Четыре, — повторяет дочь, счастливо сияя. — Четыре котёнка. И, кажется, киска родит еще.

Я медленно подхожу к дивану и падаю на него, закрыв ладонями лицо.

— Это не Люцифер… это кошка-пулемёт, — бормочу обреченно. — Кажется, в следующем месяце премию я буду выдавать котятами.