Глава 27. Рита

Просыпаюсь я слишком рано. Настолько рано, что первое время просто лежу с открытыми глазами и пытаюсь понять, где нахожусь и почему вокруг так тихо.

Потом память медленно и с издевательской нежностью возвращает мне вчерашний вечер. Троянская кошечка с голосом иерихонской трубы. Виновница моих проблем и позора.

Я осторожно сажусь на кровати. Голова уже не кружится, только тело какое-то ватное, словно меня ночью стирали на деликатном режиме и не до конца отжали. За окном еще серо. Дом тихий, сонный, окутанный особым утренним покоем, который бывает только в больших домах, когда все спят, а ты одна уже не спишь и чувствуешь себя почти преступницей.

Несколько секунд я сижу, прислушиваясь. Ни шагов. Ни голосов. Ни страшного скрипучего “мря-я-яу”, которое теперь, кажется, будет преследовать меня в кошмарах.

Чудесно.

Раз уж уснуть обратно не получается, я решаю, что лучший способ не думать о собственной жизни — это занять голову и руки делами.

Я тихо выбираюсь из постели, поправляю волосы, натягиваю свитер и выхожу в коридор. Пол под ногами прохладный. В доме пахнет деревом и еле уловимо клубничным чаем, которым Соня угощала меня в новогоднюю ночь. Спускаясь по лестнице, я невольно замедляю шаг у гостиной. И, конечно, заглядываю.

Коробка стоит на прежнем месте. Внутри серая кошка, свернувшись вокруг крошечных существ, похожих не то на живые носочки, не то на крупных мышат, лежит с закрытыми глазами. Пять маленьких котят тесно жмутся к ней, копошатся, пищат, тычутся мордочками в шерсть, ищут тепло и молоко.

Пять.

Пять, господи. Я не смогу держать в квартире пять кошек!

— Ты не могла нарожать меньше? — шепчу я и не могу сдержать улыбку. Ну до чего же они милые. Милые сейчас. А когда вырастут? Это же куча шерсти, куча какашек и куча корма.

Кошка поднимает голову и смотрит на меня уже совсем иначе, чем вчера. Без паники в желтых глазах. С усталой, сонной материнской важностью.

Я присаживаюсь рядом на корточки и осторожно протягиваю руку. Сначала мягко глажу её по голове, чтобы не напугать. Она жмурится. Потом тихо кончиками пальцев касаюсь одного из котят. Крошечная головка, тёплая, бархатная. Такой маленький, что страшно дышать.

— Вы вообще как тут все поместились, — шепчу я, трогая другого. — И как вас теперь всех не полюбить?

Кошка тихо урчит. Я глажу её за ухом, потом еще раз осторожно прохожусь пальцем по спинке ближайшего котёнка. Он пищит, возмущенно шевелится, и я тут же убираю руку.

— Всё-всё, простите, — шепчу виновато. — Не хотела мешать вашему котейкиному детсаду.

Я сижу так пару минут. Рассматриваю крошечные лапки, крошечные носики и милые хвостики, которые необъяснимо хочется потрогать. Но желудок напоминает, что в мире существуют и другие важные вещи. Например, завтрак.

Я поднимаюсь и иду на кухню, по дороге уже прокручивая в голове, что можно приготовить из того, что найдётся у человека, у которого молоко без молока, йогурты без красителей и жизнь без спонтанности. Хотя последнее я привнесла в жизнь Олега Тимофеевича.

Достаю яйца, овощи, сыр, хлеб. На автомате ставлю чайник. Потом включаю кофемашину.

Пока на сковороде шипит масло, дом начинает понемногу оживать. Мне кажется, что я слышу торопливые шаги. Я уже собираюсь обернуться, но в следующую секунду в кухню влетает Соня.

— Рита! — кричит она с порога. — А ты видела котято-о-ок?!

Я оборачиваюсь с лопаткой в руке и не могу не улыбнуться.

— Видела, — отвечаю торжественно. — Всех пятерых. Лично провела утреннюю инспекцию.

Соня ахает, подбегает ближе и цепляется за край столешницы.

— Они такие маленькие! — шепчет она восторженно. — Такие! Такие! А мама-кошка их лижет! А один пищал! А другой шевелился! А я думала, что они сразу будут пушистые!

— Я тоже, если честно, на это надеялась, — признаюсь я.

Соня хихикает звонко, и кухня мгновенно перестаёт быть холодной и строгой.

— Нет! Они красивые!

— Конечно, красивые, — соглашаюсь я.

Она обходит стол и заглядывает в сковородку.

— А что ты готовишь?

— Завтрак. Для всех. Твой папа ест омлет?

— Ест. А папа уже встал?

— Пока нет.

Соня вертится, таскает с тарелки нарезанные колечками огурчики.

— Папа редко долго спит.

— После ночного дежурства в кошачьем родильном отделением любой бы спал, — замечаю я, доставая цельнозерновой хлеб. Ну что за человек, даже булочки никакой вредной нет.

Малышка снова хихикает и вдруг становится серьёзной.

— А котята останутся?

Я осторожно откладываю нож и говорю:

— Пока они маленькие, им точно нужна мама-кошка, — выбираю безопасные фразы. — А дальше будем думать. Хорошо?

— Хорошо, — соглашается она. — А сколько растут котятки?

— Несколько месяцев.

— Месяцев? Это очень мало.

— Не так и мало. Ты будешь смотреть, как они растут.

— А хочешь посмотреть, как росла я? — щебечет Соня. — Я сейчас принесу альбом, — выбегает из кухни.

Я только успеваю крикнуть ей вслед:

— Только не беги! И тапки надень!

Разумеется, ни про какие тапки ребенок даже не вспоминает. Через минуту она возвращается, прижимая к груди огромный пухлый альбом в светлой обложке с серебристыми уголками.

— Вот! — торжественно объявляет Соня и с грохотом кладёт альбом на стол.

Я едва успеваю подхватить тарелку с огурцами, чтобы та не уехала на пол.

— Осторожнее, — смеюсь я. — Какой он большой.

— Потому что я там везде красивая, — объясняет Соня и взбирается на стул рядом со мной.

Я выключаю огонь под омлетом, сдвигаю сковородку в сторону и вытираю руки о полотенце. Мы открываем первую страницу.

И сразу становится ясно: у Олега Тимофеевича в жизни было куда больше нежности, чем он старательно показывает миру.

На первой фотографии крохотная Соня, укутанная в белый плед. Олег моложе, но такой же серьёзный, а в глазах у него выражение, которое ничем не замаскируешь. Абсолютная, чистая, беззащитная любовь. Рядом красивая женщина с длинными светлыми волосами, тонкими чертами лица и мягкой улыбкой. Она держит малышку на руках.

— Это мама, — говорит Соня, тыкая пальчиком в фотографию. — Правда, красивая?

Я всматриваюсь внимательнее. Красивая — это бедное слово. Женщина на снимке словно из рекламы дорогой жизни: тонкая, светлая, ухоженная, с невероятно правильными чертами, что появляются подозрения, не приложил ли к фото руку редактор.

— Очень красивая, — искренне говорю я.

Соня довольно кивает, листает дальше.

На следующих страницах семейные фотосессии. Осень в парке, где маленькая Соня сидит у Олега на плечах в смешной шапке с ушами. Новый год у камина, все в светлых свитерах и подарочными коробками в руках. Лето у воды. Весна в цветущем саду. На каждой фотографии та самая выверенная красота, ради которой обычно нанимают фотографа, стилиста, декоратора и потом еще пару недель выбирают лучший кадр.

И везде мама Сони безупречная.

— У тебя очень красивая мама, — повторяю я, рассматривая один из снимков, где Соня, совсем малышка, прижимается носом к щеке женщины.

— А ты на неё похожа, — сообщает Соня буднично.

— Да нет, — возражаю я.

— Похожа, — уверенно повторяет она. — И тоже красивая.

Малышка говорит это с такой искренней, обезоруживающей убежденностью, что внутри отзывается что-то теплое.

— Это очень приятный комплимент, — говорю я мягко.

— Я правду говорю, — хмурится она. — У тебя тоже волосы красивые. И глаза. И ты пахнешь вкусно.

Фото сменяют друг друга. Соня на качелях. Соня в бассейне. Соня в костюме снежинки. Олег с дочкой на руках. Олег рядом с коляской. Олег и та самая красивая женщина, улыбающиеся в объектив. И вдруг между аккуратными семейными снимками мне попадается другая фотография. Не студийная. Не выверенная. Живая.

На ней полный мужчина в тёмной футболке стоит во дворе у мангала и смеётся. По-настоящему. Не уголком губ, не вежливо, не для камеры. Громко, широко, с прищуренными глазами и совершенно другим лицом. Открытым, живым, даже немного хулиганским.

— Олег? — вырывается у меня.

Соня заглядывает мне через плечо и тут же расплывается в улыбке.

— Да! Это папа.

Я подношу фотографию ближе. Господи. Это правда он. Только другой. Намного крупнее. Щёки полнее. Шея шире. Живот заметный. И всё равно он. Я рассматриваю снимок дольше, чем, наверное, прилично.

— Ничего себе, — шепчу я.

Соня, не чувствуя подвоха, радостно поясняет:

— Это папа раньше. Мама называла его Пупсиком.

Так вот, значит, откуда.

— Серьёзно?

— Ага, — с удовольствием кивает она. — Потому что он был толстенький. Но всё равно красивый.

— Красивый, — соглашаюсь я, когда из моих рук резким движением вырывают фотографию.

Фотография исчезает. Просто в один момент она была у меня, а в следующий уже нет. Я поднимаю глаза. Олег стоит за спиной. Волосы чуть растрёпаны после сна, рубашка не до конца застёгнута, взгляд тяжёлый. Не злой — нет. Но после которого хочется аккуратно закрыть альбом и извиниться. Ну до чего же он угнетающий. Куда делся тот весельчак с фото?

Он нам ничего не говорит. Закрывает страницу и отодвигает альбом в сторону. Соня смотрит на него с искренним удивлением. Я с интересом, который очень стараюсь замаскировать под глупость.

— Доброе утро, — произношу я как ни в чём не бывало.

— Доброе, — коротко отвечает он.

Повисает пауза. Ну и ладно, не хочет спрашивать, как мне спалось, ну и не надо. Но где-то внутри уже щёлкает маленькая ехидная лампочка: “Пупсик”, — произносит внутренний голос.

— Завтрак готов, — объявляю бодро. — Прошу к столу, пока ничего не сгорело и не убежало.

Олег бросает на меня быстрый взгляд. Я невозмутимо раскладываю еду по тарелкам.

Соня тут же оживает:

— Папа, там пять котят! Пять!

— Я в курсе, — сухо отвечает он, садясь за стол.

— И один шевелился! И мама-кошка его лижет!

— Соня, — он устало проводит рукой по волосам, — я это всё видел ночью.

— Но утром они ещё лучше!

— Не сомневаюсь, — бормочет он.

— А можно их взять с собой в садик?

— Нет! — вырывается у меня синхронно с Олегом. Он бросает на меня хмурый взгляд.

— Жалко, — тянет малышка. — Папа, а ты возьмешь их с собой на работу, чтобы им не было скучно?

Олег прикрывает глаза и несколько секунд сидит молча.

— Я не могу их взять. Котятам не место в офисе, — отвечает с нежностью, что он дарит только дочери.

Я ставлю перед ним тарелку с омлетом.

— Белки, жиры, углеводы соблюдены, — сообщаю с важным видом. — Я старалась не нарушать гастрономический кодекс.

— Спасибо, — отвечает он.

Соня забирается на стул и тут же тянется к своей тарелке. Кухня наполняется звуками обычного утра: звяканье вилок, тихий разговор, детское сопение. И это так странно и мило, что я на секунду теряюсь. Словно я здесь не гость вовсе. Я быстро отгоняю эту мысль и делаю глоток кофе.

После завтрака начинается привычная суета. Соня бегает по дому, собирая рюкзак и одновременно забывая, что именно она собирает. Олег собирается быстрее и молча. Его каждое движение давно отрепетировано.

Я стою в коридоре, натягивая куртку, и наконец решаюсь:

— Олег…

Он оборачивается.

— Мне нужно заехать домой, — говорю я. — Переодеться. Принять душ. Я какой день в одном и том же. Еще чуть-чуть — и я завоняю, — сообщаю прямо.

— Заедем, — кивает.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя невероятное облегчение.

Соня тут же вклинивается:

— А ты потом вернёшься?

Я на секунду зависаю.

— Конечно, — отвечаю мягко. — Куда я от вас денусь с таким количеством котят?

Олег на это ничего не говорит, но взгляд теплеет. Или мне это кажется.

Соня всю дорогу рассказывает, как она будет пересказывать события вечера. Когда мы идем провожать ее в группу, она обнимает меня первой.

— Ты заберешь меня?

— Заберу, заберу, — обещаю я.

— С папой?

— Посмотрим, — отвечает Олег.

Ох, уж это извечное мужское “посмотрим”. Ненавистное слово.

Когда мы остаёмся в машине вдвоем, тишина становится неловкой. Соня работает для нас буфером, болтая обо всем, что видит. Наедине этой легкости нет.

Олег заводит двигатель.

— Адрес скажешь? — спрашивает он, протягивая мне телефон. — Вбей в навигатор. И я тебя жду в офисе, — напоминает, когда я возвращаю телефон.

— Я помню, — отвечаю, мысленно благодаря мужчину, что он не поднимает тему моего вчерашнего провала. Это именно тот случай, когда можно охарактеризовать фразой “и смех, и грех”.

— И думай, куда пристроить котят, — тут же мне прилетает.

— У меня была надежда, что вы с Соней оставите их себе.

— И не надейся.

— Но не зря же говорят, что надежда умирает последней.

— Твоя изначально не жилец. Я не собираюсь превращать дом в контактный зоопарк.

— А зря, — выдохнула я.

— Кря, — передразнил мужчина.

Я удивленно взглянула на красивый профиль:

— Олег Тимофеевич изволит шутить?

— Изволит, — подтверждает он и замолкает.

Я словно приручаю дикого зверя, который не желает идти на контакт. И чувствую себя зоологом, что на свой страх и риск протягивает хищнику обнюхать ладонь. И она остается цела, и даже пальцы на месте! И этот маленький шутливый диалог — огромный шаг. Но больше Олег на человеческий контакт не идет, только на профессиональный. Перед тем, как разблокировать двери, он вновь дает мне инструкцию на день и только после этого отпускает.

Я не тороплюсь в офис. Спокойно принимаю душ, укладываю волосы, делаю макияж, и когда вхожу в офис, Инна в лучших традициях летит мне навстречу, выпучив глаза и тревожно шепча:

— Босс тебя ищет!

— Да что могло случиться за два часа?

— За три, — поправляет меня Инна. — Ты опоздала на три часа.

— Я с разрешения босса, — произношу с улыбкой, стараясь рассмотреть происходящее в кабинете Олега. — А кто с ним? — спрашиваю, замечая мужчину, с которым они разговаривают явно на повышенных тонах.

— Ой, я точно не знаю, но в прошлый раз у них случилась потасовка.