Глава 32. Рита

Я дремлю на диване в гостиной. Одной рукой прикрываю глаза от света, второй — обнимаю мягкий плед. Голова тяжёлая. Ночь прошла отвратительно, что и не удивительно. Я полностью прочувствовала на себе прелести семейной жизни и теперь точно знаю, как выглядит это пресловутое женское счастье. Измерить температуру большому ребенку, уговорить выпить лекарство и нужное количество воды, проверить малышку, снова дать воды малышу-переростку.

И вот теперь организм требует законного отдыха, и ему плевать на то, что сейчас день.

— Рита-а-а, смотри! Он ползёт!

— Угу, — бормочу, не открывая глаз.

— Не туда ползёт!

— Переориентируй.

— Что?

— Направь.

Слышу возню, шуршание коробки, потом громкое возмущённое:

— Мя-я-яу!

Я приоткрываю один глаз.

— Соня, нельзя так.

— Я ничего не делала! — мгновенно возмущается она. — Это ему сися не досталась.

— Кому?

— Вот этому серому.

Я снова закрываю глаз.

— Передай мои соболезнования.

Кошка-Пулемешка лежит рядом с коробкой с говорящим выражением морды матери пятерых детей, которая давно всё поняла про жизнь. Котята копошатся вокруг неё, толкаются, пищат, ищут своё счастье.

— Рита.

— М-м?

— А какого котёночка ты возьмёшь?

— Большого.

— Они все маленькие.

— Тогда среднего.

— Тут нет среднего.

— Значит, полосатого.

— Тут два полосатых!

Я вздыхаю и приоткрываю глаза. Соня сидит на ковре, все лицо в розовых точках.

— Того, который не орёт, — говорю честно.

В этот момент самый громкий котёнок снова вопит.

— Не его, — уточняю.

— Это девочка, — важно сообщает Соня.

— Тем более.

— А если она выберет тебя?

Я зависаю.

— Кто?

— Кошка.

— Какая?

— Котёнок!

— Тогда пусть пишет заявление, я его рассмотрю.

Соня хохочет, качает головой:

— Ну как же она напишет, у нее же лапки.

Я переворачиваюсь на другой бок и натягиваю плед до подбородка.

— Рита.

— М-м.

— А если папа не разрешит?

— Что именно?

— Тебе взять котёнка.

— Он мне не папа. И поверь, разрешит взять даже трех.

Я открываю глаза.

— Это что сейчас было? — спрашивает Соня.

Я пожимаю плечами.

— Ничего.

Сверху раздаётся тяжёлый звук шагов. На лестнице появляется Олег. Бледный, взъерошенный, в футболке и спортивных штанах.

— Почему ты не спишь? — хрипло спрашивает он у дочери.

— Потому что день, — отвечает Соня.

— Тогда почему просто не в постели?

— Потому что я выздоровела.

— Нет.

Он переводит взгляд на меня.

— А ты почему спишь?

— У тебя отвратительный характер, — бормочу и снова закрываю глаза.

Он заходит в гостиную, придерживаясь за стену.

— Соня, марш в комнату.

— Я с котятами играю.

— Значит, с котятами марш в комнату.

— Ты не разрешаешь приносить котят в мою комнату, — Соня надувается. — Забыл?

— Не забыл.

— Ты злой.

— Я больной.

— И некрасивый, — добавляет она.

Я накрываюсь пледом с головой, чтобы не выдать себя.

— Смейся-смейся, Рита.

— Даже не думала, — глухо отвечаю.

— Я слышу.

Он подходит ближе, нависает надо мной.

— Вставай.

— Зачем?

— Меня надо накормить.

— Там кухня.

— Там я уже был. Ничего не приготовилось.

— Удивительно.

Он смотрит ещё секунду, потом садится в кресло рядом и устало откидывает голову.

— Рита.

— М-м?

— Спасибо, — говорит искренне, наверное, впервые скинув броню.

— Да не за что, — отвечаю я, вылезая из своего убежища. — Что приготовить?

Ну что я за человек такой? После всего, что он сейчас высказал, я должна была обидеться.

— Что угодно. Я согласен просто на вареные яйца.

— Это я умею.

Пока я ставлю на плиту кастрюлю с яйцами и достаю из холодильника всё, из чего можно сообразить что-то более-менее человеческое и съедобное, Олег ещё несколько минут сидит в кресле.

Я слышу, как он тяжело встаёт, как медленно идёт к лестнице, придерживаясь рукой за перила.

— Ты куда? — спрашиваю, оглянувшись через плечо.

— В спальню, — глухо отвечает он. — Температура поднимается. Хочу лечь.

— Иди, — говорю уже мягче. — Я принесу поесть.

Он не отвечает, только машет рукой, мол, понял, и скрывается наверху.

Соня, сидящая на ковре возле коробки с котятами, переводит на меня серьёзный взгляд.

— Папе опять плохо?

— Угу.

— А ты его спасёшь?

— Похоже, у меня просто нет выбора, — говорю ободряюще.

Я варю яйца, делаю несколько бутербродов, режу огурец, зевая каждые десять секунд. К счастью, это не тот случай, где требуется кулинарный талант. Олег сам сказал: съест что угодно.

Поднимаюсь с подносом. В комнате полумрак, шторы задёрнуты. Он уже снова лежит в кровати, укрытый по самый подбородок. Лицо ещё краснее, чем было утром. Глаза полузакрыты.

— Еда приехала, — сообщаю я.

— Спасибо, — бормочет он.

Ставлю поднос на тумбочку и подхожу ближе, щупаю лоб.

— Опять?

— Ага, — выдыхает он, не открывая глаз. — Кормить будешь?

— Если сам не способен, то буду.

— Не способен.

— Ты только не забудь потом выписать премию.

Я усаживаю его повыше, подкладываю под спину подушки, и он с таким страдальческим видом берёт в руки яйцо.

— Не смотри на меня, — ворчит он.

— Почему?

— Мне стыдно.

— Поздно. Я уже видела все, что можно было.

— Спасибо, что напомнила.

— Всегда пожалуйста.

Он съедает совсем немного. Я не давлю. Уже хорошо, что вообще ест. Потом снова даю ему воды, таблетки и, когда он окончательно зарывается в подушки, спускаюсь вниз. Соня играет с котятами, периодически докладывает мне, кто куда пополз, кто кого оттолкнул и кто, по её мнению, самый талантливый. Я пытаюсь не уснуть.

Ближе к вечеру раздаётся звонок в дверь.

— Это кто? — спрашивает Соня.

— Сейчас узнаем, — ответила я, вспоминая новогоднюю ночь. Вдруг и сегодня дети посыпятся как из рога изобилия.

На пороге стоит женщина лет пятидесяти с собранными в пучок волосами, в пуховике и с двумя огромными сумками.

— Здравствуйте, — говорит она, деловито переступая порог. — Я к Олегу Тимофеевичу. На кухню.

— Проходите, — отвечаю, отступая в сторону.

Пока раздевается, сканирует взглядом.

— Я Тамара Петровна, — сообщает она, снимая обувь. — Повар. Делаю заготовки. А то этот, — она выразительно закатывает глаза в сторону лестницы, — будет есть одни яйца и гречку до конца жизни.

— Очень полезный рацион, — я поддерживаю разговор.

— Очень грустный.

И вот тут я понимаю, что нашла родственную душу. Тамара Петровна работает со скоростью промышленного комбайна. Через десять минут на столе уже разделочные доски, контейнеры, кастрюли, миски, специи, мясо, овощи. Через двадцать кухня пахнет так, что даже я, измученная недосыпом, оживаю.

— Вы отдыхайте, — говорит она мне, нарезая что-то с пугающей точностью. — И не мешайте.

Разумеется, я мешаю. Сначала просто стою рядом. Потом начинаю подавать контейнеры. Потом мою зелень. Потом режу овощи. Соня тоже крутится рядом, но после первого же строгого «Не хватать» отправляется обратно к котятам.

Через пару часов вся столешница заставлена готовой едой. Тамара Петровна раскладывает ужины по контейнерам, подписывает что-то на крышках и, наконец, снисходительно позволяет мне помочь.

— Вот это сюда поставьте. Нет, не так. Аккуратно. Это соус.

— Поняла, — говорю я и в ту же секунду совершаю судьбоносное движение локтем.

Банка с густым томатно-сливочным соусом опасно кренится, я пытаюсь её поймать, цепляю край крышки, и… половина содержимого оказывается у меня на кофте. Тамара Петровна шумно и осуждающе выдыхает. Соус стекает и по джинсам.

— Идите переодевайтесь, — говорит женщина.

— Вопрос только во что, — вздыхаю я.

— Хочешь, я тебе дам свое платьице? — предлагает Соня, продолжая крутиться около булочек. Полезных белковых булочек. Других в доме Пупсика быть не может.

— Спасибо, малыш, но, боюсь, я уже выросла.

— Тогда попроси у папы.

— Отличная идея, — ответила я воодушевленно, придерживая кофту, чтобы не капало на светлый пол и поднимаясь по лестнице, как ковбой, широко расставляя ноги. Соус остыл и неприятно лип к телу.

— Что случилось? — спрашивает Олег, заметив меня в дверном проеме.

— Маленькая неудача.

Он скользит взглядом по моему свитеру и поднимает бровь.

— Я бы сказал, что неудача крупная.

— Не такая я уж и крупная, — фыркнула я.

— И-и-и? — тянет он.

— И мне нужна от тебя маленькая услуга. Футболка. И желательно штаны. Пока мои вещи будут стираться.

— Мои? — уточняет после нескольких секунд размышлений.

Господи, ну какой тугодум.

— Нет, соседские. Олег, конечно, твои.

— Тебя вообще ничего не смущает?

— Меня смущает, что я стою перед тобой в соусе. Всё остальное вторично.

— В шкафу, — говорит, кивая в сторону гардеробной. — На верхней полке футболки. Внизу домашние штаны. Возьми что-нибудь.

— Спасибо.

— Только не копайся долго. Не люблю, когда в моих личных вещах кто-то роется.

— Какой ты нежный.

— Какая ты проблемная.

Я уже поворачиваюсь к шкафу, но он вдруг добавляет:

— Возьми тёмную футболку. Светлую испортишь.