23
Юля.
Уехать из дома предложила Танька. Хоть сейчас и не сезон, но морской воздух должен был пойти на пользу и ей, и мне. Да к тому же на юге, в любом случае, теплее. И я, недолго думая, согласилась. Билеты заказали через интернет, чемоданы вообще собрали с рекордной скоростью и утром укатили на вокзал.
Суета мне помогала, не давала скатиться до истерики. И я мужественно держалась с того самого вечера. Нет, конечно, сначала был шок. Потом отрицание. Все никак не могла поверить, что все это происходит со мной, с нами. Как в какой-то дешёвой мыльной опере. Стояла тогда на кухне, смотрела на опустевший унылый двор и понимала, что все так и есть. Ничего не добавить, не убавить. Остается только принять. Танька действительно беременна. А то, что не захотела говорить об отце ребёнка, так понятно. Да, она ошиблась, сглупила. Пошла исправлять оценку, возможно по дурости науськанная кем-то строила этому… этой сволочи глазки. А он, кобелина, даже не стал утруждать себя моралью, просто совратил девчонку и забыл. Господи, он ведь сделал это! Он целовал ее, трогал, занимался с ней этим…
Как только мои мысли доходили до этого момента, в глазах темнело и боль – тягучая, тупая – оседала в груди. В какой-то момент я даже испытала жгучую ревность, но потом одернула себя. Ведь Танька с ним не встречалась, у нее это все без любви…
Но противное чувство, неприемлемое, снова и снова поднимало голову. А я казнила себя за это хлеще самого строгого палача. Но ничего не изменить. Остается только вытравить из себя глупую влюбленность, забыть о Нем, стереть любые воспоминания. И принять для себя истину, что у Танькиного малыша нет отца. Есть мама и бабушка, и этого будет достаточно.
На удивление, Ленка, когда я ей вкратце рассказала о том, что произошло, не стала меня упрекать и обзывать дурой. Просто обняла и прижала к себе. Мне бы разреветься, выпустить все наружу, но не смогла. Стояла, словно оглушенная своими же словами: "Танька от него беременна".
От него, в которого я влюбилась без памяти. От того, кому поверила без оглядки, с кем хотела строить свою дальнейшую жизнь. У кого, как оказалось, нет абсолютно никаких принципов и морали. Я невольно возвращалась к нашим встречам и поражалась, насколько слепа была я, и насколько двуличным оказался он.
Что сказать, мое сердце разбилось, разлетелось на тысячи осколков, каждый из которых острым клинком впился в душу. Теперь мне жить с этой болью и надеяться, что когда-нибудь эти раны затянутся, и я смогу спокойно думать о том, что Танькин ребенок от моего любимого человека. Бывшего любимого человека!
Танька льнула ко мне, как бездомный котенок, заглядывала в глаза, пыталась рассмешить. Но я даже разговаривать не хотела, хотя понимала, что она-то ни в чем, по сути, не виновата. Конечно, можно было обвинить в глупости и легкомыслии, но ведь и я в ее годы была ненамного серьезнее. Так какой с нее спрос?
И только дорога меня спасала. Мерный стук колес о железное полотно, мелькающие картинки за окном, словно заставки на телеэкране. Я много думала о том, как дальше жить, много спала, пила крепкий и сладкий чай, решала кроссворды. В конце концов, жизнь продолжается. Никто не умер, а даже наоборот, скоро родится новый человек. Танька не обозлилась и даже стала чуточку мягче, общительней. Впереди месяц отпуска, встреча со свекровью. В общем, что грустить? Нужно жить настоящим, и благодарить судьбу за то, что она преподносит.
Две недели прогулок, экскурсий, разговоров по душам. Со стороны казалось, что нет сейчас счастливей нас двоих – матери и дочери. Неужели для того, чтобы Танька снова была ближе, нужно было всему этому произойти?
Я старалась не думать о грустном, не вытаскивать боль наружу, а улыбаться, улыбаться и улыбаться! Ведь улыбка – это же наше все! Грудь колесом, походка от бедра! И тысячу комплиментов каждый день от местных жителей мужского пола. Южане вообще неровно дышат к русским женщинам. Южанки же на нас поглядывали с осуждением и завистью.
Я никогда не задумывалась о том, как это жить, в другой стране. Но Танька, обольщенная вниманием, неожиданно заявила:
– Мам, а может я сюда, к бабушке, перееду?
Я опешила. Слов даже не сразу нашлось, чтоб ответить. Мы в это время гуляли в маленьком парке и любовались молодыми саженцами голубых елей.
– Тань, – спрашиваю, остановившись, – переехать? Ты серьёзно? И в какой момент ты бы хотела это сделать?
– Ну, не знаю. – Танька уселась на стоящую рядом скамью и откинулась на спинку. В таком положении ее животик стал заметным, и она бережно положила на него руку. – Мне просто здесь очень нравится. И кухня, и традиции, и море опять же рядом.
– Много ли ты знаешь о традициях, – заметила я, вспоминая тяжелую судьбу свекрови. Но уточнять не стала. – Везде хорошо, где нас нет. Таня, ты уже взрослая, и тебе решать, где жить с ребёнком.
Танька насупилась. Ее настроение менялось так часто, что я уже перестала на это обращать внимание. Да и потом ей в голову взбредёт какая-то идея, и она готова весь мир перевернуть.
– Думаю, что ты можешь посоветоваться с бабушкой, – продолжила я через минуту. – В любом случае, это больше от нее зависит, примет ли тебя она здесь.
– Конечно, примет, – фыркнула дочь, даже не услышав сарказма. – Ба меня обожает!
Я лишь улыбнулась ее настрою и розовым мечтам и даже не придала этому особого значения. Ну не думает же она об этом серьезно? Ведь совершенно другая страна, традиции. И в конце концов, жизнь в России и здесь – совершенно на разных уровнях.
Но Танька, видимо, окультуривала эту идею в своих мозгах еще неделю. А потом, когда мы все вместе сидели за столом, выдала:
– Ба, мы тут с мамой подумали… Как ты смотришь на то, что я буду жить у тебя?
Свекровь зыркнула исподлобья, ухмыльнулась. Неспешно прожевала кусок лепешки, запила сладким чаем. Танька за эти две минуты, наверное, протерла на стуле дыру. Я молчала.
– Ну, конечно, дорогая! – ответила Таньке бабушка. – Места много, и я теперь так стара, что даже подумывала о том, кто же мне на старость лет будет прислуживать. Уж решила просить нашего имама помочь, присмотреть мне юркую да благочестивую девочку. Но раз ты вспомнила обо мне, то я не против.
Танька тут же скисла, но свекровь продолжила:
– Хорошо, Танечка, хорошо. У нас есть мужчина хороший, торгует на пятой улице лепешкой, очень уважаемый человек. Вдовец, два сына, уже женил их. А сам до сих пор бобылём. Не переживай, я знаю, кому шепнуть, чтобы он пришёл за невесту просить. Ну и что, что некрасив, так и ты уже не первой свежести, дочка.
Танька вытаращила глаза, хотела что-то возразить, но поперхнулась, закашлялась и выбежала из-за стола. Я сидела, опустив голову. Мне было стыдно за реакцию и поведение дочери перед этой мудрой пожилой женщиной. Я, конечно, ничего особо о нас не рассказывала, но впервые мне хотелось поделиться тем, что было на душе. Но свекровь меня опередила:
– Такую боль в твоих глазах я не видела даже тогда, когда ушел Арслан, не будь помянут к столу этот неверный. Тогда ты в отчаянии была, плакала много, а сейчас глаза сухие. – Она посмотрела на меня внимательно, подняла руку в немой просьбе еще помолчать и продолжила: – Ты, дочка, поплакала бы, да легче станет. А потом и сердце простит. Не знаю уж, что произошло, но если ты переживаешь за Таньку, то не бойся. Она моей крови, выживет и вытерпит в любой ситуации. А ты уж больно над ней воркуешь. Не надо, милая. Ты мне как дочь, посмотри на себя! Какая ты у меня красивая, свежая, и не дашь тебе твоих лет! Кожа словно майская роза, а волосы! Да наши женщины бы душу продали за такие! И нет тебя добрее и покладистей, а мужчины любят таких. Такая как ты для любого создаст надёжный тыл, а мужья таких ценят. Твое время придёт, ты не упусти. И поплачь, милая, поплачь, и легче станет. А сердце простит…
Старая женщина положила свою морщинистую кисть на мою руку и легонько погладила. И словно по мановению волшебной палочки мне в душе стало одновременно и отчаянно тоскливо, и тепло, а слезы вдруг полились сами собой, безудержно…
Я взяла ее маленькую натруженную руку в свои ладони и прижала к губам, а потом к мокрой щеке. И просто прошептала:
– Спасибо, мама.
24
Юля. Два месяца спустя…
Делаем открытие века! Потом открытие второго века! Так, Юля, молодец! Глазки не закрываем! Не спать! И подъем!
Ох, как же тяжело после трех часов сна! Когда же я высплюсь! Нужно, наверное, отказаться от части заказов…
И почему раньше так легко вставалось? Мне ведь всегда нравилось утро, но не теперь, нет! Отпустите меня в какую-нибудь берлогу, я старая больная женщина, я там лягу и буду спать, пока не стану медведицей…
Ладно, это все прочь. И правда, надо вставать. Сегодня только четверг, а потом еще пятница! Только все равно выходные сидеть и работу работать, хорошо, что хоть дома.
Ох, как же я вымоталась уже! Никакого толка от моего отпуска! Даром что деньги потратили, да бабушку проведали.
Отдых благополучно сказался на Танюшке, но для меня он стал какой-то разделительной чертой. Не знаю, что со мной случилось, но теперь я все чаще раздражаюсь, и внутри меня словно засела какая-то пружина, которая вот-вот сорвется. Я даже не понимаю толком, с чего меня так сковывает и не дает дышать свободно. Мой позитив сошел на нет, по утрам не могу себя даже поднять с кровати. Но приходится вставать, мне детей кормить и деньги зарабатывать!
В принципе, все как всегда, только хлопот теперь будет больше.
Но я набрала подработку на дом – нашла по знакомству и взяла на обслуживание несколько мелких предпринимателей, не отказываюсь и от совмещения, если кто-то уходит в отпуск. В работе и заботах я меньше думаю и вспоминаю, мне так легче. Наверное.
Танька в последнее время начала наглеть. Целыми днями валяется и порой даже посуду за собой не хочет помыть. Я прихожу домой, убираюсь, а потом, чтобы с ней не ругаться, закрываюсь в спальне и снова работаю допоздна.
Конечно, в какой-то момент несколько ее таких выходок подряд взбесили меня окончательно, и я сорвалась. Накричала на нее, высказалась, что беременность – это еще не болезнь. Но Танька снова обиделась и ушла в себя. А я тысячу раз пожалела и ругала себя за несдержанность.
По выходным у нас традиционно совместные прогулки по парку – без меня она ходить боится. Снега все еще нет, и гололед тонкой коркой покрывает практически весь асфальт. Поэтому мы под ручку неспешно делаем два кружочка вокруг парка, потом заходим в недорогое кафе и пьем чай с пирожными.
На прошлой неделе, в одну из таких прогулок, Танька неожиданно почувствовала себя плохо. Резкая боль внизу живота скрутила ее так, что она чуть не потеряла сознание. Конечно, я тут же вызвала скорую, и дочь увезли в больницу. А потом положили, предупредив, что теперь ей придется провести там до самых родов. Малыш рос, давление на стенки увеличилось, и Тане нужен был полный покой.
Несмотря на переживания за дочь, одной дома мне стало неожиданно легче. Теперь я всё-таки нахожу время и на себя. Занялась гимнастикой – купила какой-то курс по скидке в интернете и выполняю упражнения так, как показывают на видео. Удобно, и можно не заморачиваться, смотрит ли кто-то на твои неидеальные формы в спортзале.
Ленка прибегает, но нечасто. Все жалуется на сына и его нежелание учиться. Иногда пытается меня вытянуть то в кино, то в театр. Пару раз я даже сходила, но через неделю и не помнила, о чем фильм или постановка.
Мой завтрак теперь из овсянки или вымоченной гречки. И я перестала печь. Конечно, это сказалось на фигуре (работу в режиме круглосуточно тоже не стоит сбрасывать со счетов), в общем, я похудела. Даже слишком. И Ленка теперь охает надо мной, прикладывая ладони к щекам, приговаривая: "Что ж ты такая худая, Юлька!"
По мне, так ей без разницы за что переживать, она просто меня любит. Гардероб пришлось сменить, перебрать, что-то отдать в ателье, чтобы ушили. Пальто вообще на мне теперь висит, как одеяло на палке. Купила пуховик, к нему простую шапочку. Вид так себе, но на хорошее пальто мне денег жалко.
Иногда я напоминаю себе полевую мышь. Делаю запасы, чтобы потом легче было. Танька не работает, да даже после родов какие ей пособия – мизерные. И хорошо, если у дочери будет грудное молоко. Вон, Ленка, когда своего мелкого кормила, разорилась на этих детских смесях.
Вот! Поэтому сейчас работаем, а потом тратим потихоньку свою подушку безопасности.
Ищу, чтобы надеть, выбираю тепленькое вязаное платье, утягиваюсь широким поясом. Косметика теперь в минимальном количестве, все же краситься – это не мое. Забивается кожа, потом мороки больше. Но глазки я научилась подводить красиво, и цвет губной помады сменила.
Оглядела себя со всех сторон, покрутилась у зеркала, – красавица! Так, королевишна! Осталось пятнадцать минут до автобуса.
Все, я готова. Пошла украшать мир!
Пока спускалась по лестнице, задумалась. О чем? Да кто ж его знает, но оступилась и подвернула ногу. Больно-то как, аж плакать хочется! И до остановки, видимо, вовремя дойти не успею. Снова озираюсь в поисках Коляна, он всегда утром во дворе, даже если штормовой ветер и мороз тридцатка. Наш дворовый водила стоит у мусорного бака и разглядывает выкинутый кем-то диван.
– Коля! – кричу на весь двор. А куда деваться? Идти до него далеко, а у меня здесь беда бедовая. Но Колян, на удивление, меня сразу услышал, помахал в ответ рукой и неторопливо, вальяжно так поплелся навстречу.
– Привет, Юлька, – цокает он языком и продолжает подбоченясь,– подвезти?
– Да, Коль, пожалуйста. Оступилась вот, ногу подвернула. Подбросишь до работы?
– Не вопрос, только у меня тариф на пять рублей подорожал. Но для тебя могу и скидку сделать, – улыбнулся гнилым ртом подоспевший ухажёр.
– Ой, Коль, я тебе десять сверху заплачу, ты только ко времени довези! – нервничаю я. Мне не до шуток – Михалыч с опоздавшими не шутит.
Но Колян, он своей Галиной выдрессированный на пять с плюсом, подает мне руку, и я, опершись на него, уже легче переношу путь до старенькой, но такой верной колымаги.
Колян подвез практически к крыльцу проходной моей родненькой фабрики и даже помог вылезти.
– Тебя дальше проводить? – участливо спрашивает мой водила-сосед.
– Нет, Коль, я сама как-нибудь. Спасибо тебе огромное.
– Ну я постою, мало ли…Ступени вон какие скользкие.
Я согласно кивнула и, держась за поручень, осторожно преодолела ступеньки вверх. А когда уже взялась за ручку дверцы, вдруг услышала звук резво отъезжающей машины. Со стоянки, развернулся и поехал прочь до боли знакомый автомобиль. Мне показалось, что для меня вдруг закончился воздух.
Что ОН тут делал? Ждал меня?
Сердце замерло, а потом пустилось вскачь, как ошалелое, а еще, дурное, трепыхалось и радовалось.
Я с силой сжала зубы. Настырно напомнила себе о больной ноге и, не став ее больше беречь, через силу зашагала по ступеням.
Вот, пусть больно так. Не нужна ни эта щенячья радость, ни глупые надежды. И сдерживая непрошеные слезы, пошла в свой кабинет.
Михалыча я, слава Богу, не встретила, а мое опоздание, кроме девочек, никто не заметил. Им-то все равно, они и сами поочередно грешат.
Молча уселась за стол, потом, сославшись на большой объём срочной работы, пропустила утренний традиционный треп за чаем с пирогами. Чувствовала себя предательницей, оттого и настроение было поганым. И поделать с собой ничего не могла. Сколько бы я ни старалась забыть о Нем, как оказалось, не забыла.
Когда вечером все разошлись по домам, я еще работала, доделывала Нинкин отчет. Это свою работу не глядя выполняешь, а в тонкости чужого участка еще вникать приходится. Хоть и поздновато уже, зато тихо и спокойно. Только подумала об этом, как в коридоре раздались глухие тяжелые шаги, и в кабинет зашел Михалыч.
– Это кто это тут перерабатывает? – спрашивает он, медленно приближаясь к моему столу. – Добрый вечер!
– Добрый, Михаил Михайлович. Отчет делаю, завтра последний срок, а его еще подгрузить к общим таблицам нужно. Да и Ильинична сказала, что проверит.
– Так время уже, Юля Петровна, девятый час. Собирайтесь-ка вы домой, милая. Подвезу вас. Вы в последнее время так плохо выглядите, уставшая. Разболеетесь, мне вас заменить некем.
– Спасибо, Михаил Михайлович. Буду вам очень признательна. Сейчас я соберу документы. Пару папок с собой возьму, дома документы подошью.
– Юля Петровна! Не бережете вы себя!
– Это временно, – улыбнулась я. Но Михалыч прав, сил сидеть здесь уже нет, нужно ехать домой.
– Я жду вас, как соберетесь, загляните в приемную. Я там на диванчике. Вместе спустимся вниз.
– Хорошо, я быстро.
Михалыч, после памятного случая полгода назад, сильно изменился. Поговаривали, что он все же нашел себе хорошую женщину и даже с ней живет. Лизонька, конечно, нос повесила, но недолго страдала и уже через пару-тройку недель переключилась на видного мужчину из соседнего здания. Уж кем тот дядька работает, не знаю, но сама лично видела их несколько раз вместе.
Вот потому я так легко и согласилась поехать с начальством до дома. Пока предлагает, не смею отказываться. Такси всё-таки из этого района до моего дома стоит прилично. Так что улыбаемся и машем.
Пять минут и папки упакованы, я одета, компьютер выключен, свет погашен.
Потихоньку иду к приемной. Смотрю, Михалыч уже храпака давит на диванчике. Ну уж нет, дорогой мой начальник, так не пойдёт! Аккуратно стучусь в дверной косяк костяшками пальцев. Начальник подрывается с места, одергивает пиджак, принимает стойку смирно и ошалелыми безумными глазами смотрит на меня в упор. Ух, как его за полгода выдрессировали!
– Михаил Михайлович, я готова.
– Да, Юлия Петровна. Извините, задремал. Бессонница ночами, а потом вот готов хоть стоя уснуть.
Я в ответ лишь улыбнулась и быстренько пошла себе в сторону выхода. А то сейчас еще про гастрит расскажет и ежемесячные анализы. Нет уж, я как-то без этого переживу…
Уже у входа вспомнила утреннюю случайную встречу (ну почти встречу) и внутри все сжалось. Да нет, отчего всему сжиматься? Это я просто голодная! Михалыч, пыхтя и фыркая, догонял меня и из здания мы уже вышли вместе. Автомобиль его тут же, рядом.
На улице темень, и я не успела разглядеть, какие машины стоят на стоянке. Вот зачем оно мне? Нет, и вовсе я не хочу, чтобы Алексей меня встречал с работы. Не хочу.
Мы с Михалычем садимся в машину, которая, слава Богу, уже прогрета, и в салоне уютно и тепло. Затем он включает радио и трогается с места, и постепенно приходит покой.
Странный сегодня день. В ожидании чего-то, что в принципе не может произойти. Да и с утра мне просто показалось.
Начальник такой же уставший, как и я. Внимательно следит за дорогой, не нагружает мой воспаленный мозг разговорами. Да и о чем говорить, о работе? Конечно, возле дома я его от души благодарю за помощь. Он довольно улыбается и грозит мне пальчиком:
– Завтра, Юля Петровна, не опаздывайте!
Я, виновато потупив глазки, прощаюсь и выхожу из машины. Осторожно пробираюсь к подъезду. Скользко очень, не грохнуться бы. Только переломов мне вдобавок ко всему не хватает. Но вдруг сзади раздаются шаги, и меня окликает такой родной и любимый голос:
– Юля, подожди!
Ну, что же ты, Юлька, дышать перестала! Не маньяк же какой-то, а всего лишь знакомый. И тем более, уже тысячу пятьсот раз представляла эту встречу, должен уже иммунитет какой-никакой выработаться.
Медленно поворачиваюсь к Алексею. Похудевший, с горящими от волнения глазами, рассматривает меня внимательно. Кажется, ничего не останется незамеченным, его беспокойный взгляд ощупывает на мне буквально каждый миллиметр.
– Привет, – отвечаю совершенно спокойно, но чего же мне это стоит!
– Здравствуй! У тебя все в порядке?
Я удивленно вскинула брови.
– Все хорошо, спасибо. – И дальше молчу. Не знаю, зачем он пришел, не знаю, как себя дальше вести.
– Юль, нам надо поговорить.
– О чем? – вскинулась я. Не вытерпела, голос дрогнул, да и черт бы с ним.
– О моем будущем ребенке. – Как с размаху под дых. А что, собственно, я ожидала услышать? Что ничего не было и все это нам приснилось? Больно, обидно. Но уже через мгновение снова взяла себя в руки.
Внимательно изучаю его лицо, только не нахожу там и тени лицемерия. Алексей на полном серьёзе хочет что-то обсудить. И я стою, словно на перепутье. Прогнать, по идее, я не имею права. Возможно, у них с Танькой еще может что-нибудь получится! Ну или хотя бы у ребенка будет какой-нибудь отец. Пусть даже воскресный, но будет. И я сейчас не имею морального права отказывать этому мужчине в разговоре, хоть он и поступил по-скотски с моей дочерью. Но, возможно, есть шанс хоть что-то исправить. Я должна его выслушать, должна.
– Хорошо. Пойдем в квартиру. Там и поговорим.
Теперь ноги кажутся ватными, и усталость наваливается с новой силой. Усталость не только за сегодняшний день, а в целом. Хочется разреветься на крепком мужском плече, только нет у меня этого надежного плеча.
Алексей следует за мной молча, не нарушая личного пространства. Также осторожно входит в квартиру и снимает пальто и ботинки. Он все еще внимательно рассматривает меня, и этот взгляд оставляет ожоги на коже. А где-то на задворках сознания пульсирует глупая отчаянная мысль, что он вот сейчас прижмет меня, начнет целовать, просить прощения. Но я конечно же не прощу, оттолкну его. Только Алексей не спешит со своими приставаниями, да и вообще ведет себя очень сдержанно. Эх, глупая, я все еще мечтаю о несбыточном.
– Проходи на кухню, сейчас чай поставлю. Ужина, правда, нет – не накормлю.
– Спасибо, я не голоден. А вот ты совсем себя не бережешь. Ты очень сильно похудела и выглядишь уставшей.
Мы стоим все еще в прихожей. Я неуверенно держусь за ручку ванной, а Леша облокотился о стену и сверлит меня взглядом, этим самым – строгим, учительским, который, между прочим, на меня всегда действует неоднозначно.
– Есть немного. Отчеты, вот и задержалась. Начальник подвез. – Неужели я перед ним оправдываюсь! Юля, соберись… – Ну а то, что похудела, так сейчас вроде как модно быть такой!
– Модно, но ты мне всегда нравилась такой, какая есть.
– Леш, давай не будем сейчас! Подожди меня на кухне. И вообще, чайник и сам можешь включить. А мне переодеться нужно.
Я фыркнула, а он взял и улыбнулся так ласково, что снова в груди защемило. Пришлось позорно скрыться за дверью – щеки горели огнем.
Сняла платье, снова придирчиво осмотрела себя в зеркале. Да, действительно сильно похудела, даже слишком. И моя фигура, наверное, как раз того типа, которой худоба совсем не идет. Я сдернула с вешалки огромный махровый халат, запахнула его посильнее и завязала пояс на двойной узел. На кухню пришла уже в полной боевой форме, для разговора, конечно.
Алексей стоял у окна и задумчиво рассматривал сухоцветы в маленькой вазе. Сухоцветы из роз, подаренных им же. Моя маленькая слабость – смотреть на них.
Он бережно дотронулся до хрупких лепестков указательным пальцем, а я вздрогнула. Потому что мне так отчетливо вспомнилось, как он будил меня по утрам вот так же нежно прикасаясь к моему лицу.
– Тебе чай или кофе?
– То же, что и тебе. Если еще не забыла, у нас с тобой одинаковые вкусы.
– Значит, кофе без сахара, – свредничала я. Хотя в последнее время я действительно на него перешла. Так спать меньше хотелось.
Алексей лишь кивнул, подтверждая мой выбор.
Еще несколько минут отсрочки для меня, чтобы унять непонятную нервную дрожь. Достаю сыр, масло, нарезаю багет, выкладываю в вазочку варенье. Кофе налит. Но сахарницу на стол я все же поставила.
– Прошу, – пригласила я его за стол. – Чем богаты.
– Спасибо, – последовал ответ и долгая пауза. Складывалось впечатление, что он подбирал слова, но все не решался.
– Как у тебя на работе? – выдала я, а то сидит, молчит, не ест, не пьет. Грустно с таким компаньоном ужинать.
– Все хорошо. Был в командировке, в том числе и за границей. Получил повышение. Теперь я заместитель директора по производственной части. Работаю практически круглосуточно. То, что не успеваю на заводе, несу домой. Впрочем, смотрю, не я один этим грешен.
– А как же универ?
– Я ушел. В любом случае никогда не мечтал быть преподавателем. Поэтому, как только получил выгодное предложение, сразу распрощался с учениками. Как Таня?
– В больнице, – с трудом подавив какую-то идиотскую обиду на этот вопрос, ответила я. – У нее проблемы со здоровьем, была угроза выкидыша. Сейчас уже все в порядке.
– Когда ей рожать?
Новый вопрос удивил меня еще больше. Уж вроде математик, должен знать. Или совсем не помнит, с кем и когда…
– В конце января будут делать кесарево, раньше срока, – выделила я интонацией и внимательно посмотрела на Алексея. – Она не сможет выносить ребенка, как положено все девять месяцев.
– Осталось совсем чуть-чуть. Вы все купили? Я могу чем-то помочь? Кроватку, коляску? Может, Тане на лечение нужно?
Простые вопросы. Естественные для будущего папаши. А меня это все так бесит, хоть вой. Но я на несколько секунд прикрываю лицо руками, беру себя в руки. Ради Таньки и малыша я должна все это вытерпеть.
– Я еще ничего не покупала. Только выбрала. Думаю, поеду за покупками прям перед самыми родами.
– Скажешь, что выбрали, я куплю. Привезу, подниму, соберу. Надеюсь, у тебя хватит сил меня вытерпеть. Я делаю это для своего ребенка, имею на это право.
Я опешила от его напора. Но что я удивляюсь, Леша всегда был таким – основательным, уверенным в себе, надежным. Отвечал за свои поступки и слова.
– Хорошо, я сообщу об этом Тане.
– Не нужно, – поторопился возразить он. – Думаю, что лишнее волнение Тане сейчас ни к чему. Стоит подумать о ребёнке. Тем более, я своего ничего не навязываю, купим то, что вы выбрали. Просто заплачу, не более того. Я не собираюсь навязываться. Просто считаю, так будет правильно.
Я не знала, что ему ответить. Можно, конечно, задрать нос и сказать, что мы не нуждаемся и сами все оплатим. Но что это даст? Новые споры и неприязнь? Мне хотелось уберечь Таньку от ненужных переживаний, и в этом Леша совершенно прав. Да и потом, если я сейчас ему запрещу, никто не мешает ему обратиться в суд и пожелать участвовать в жизни ребенка. Не думаю, что будут причины для отказа. Но всё лишние разбирательства так неприятны. Лучше худой мир, чем война. И возможно, с Таней у них будет шанс наладить отношения. Ребенок ведь ни в чем не виноват, ему нужны оба родителя.
– Хорошо, – выдохнула я, замечая, как в этот же момент исчезла морщинка на его переносице. Сомневался. Сердился. Переживал.
– Позвонишь мне? Или я наберу после Нового года? Когда лучше?
– Я позвоню, – обрубила я, в первую очередь свои скачущие мысли. – После Нового года.
– Спасибо за кофе, очень вкусный. Я, наверное, пойду. Уже поздно, не буду злоупотреблять твоим временем.
Леша поднялся из-за стола, отнес свою чашку в раковину, направился к выходу. Одновременно соскочила я и так получилось, что чуть с ним не столкнулась. Поддалась назад, запнулась о табуретку, и меня повело.
Сильные руки вовремя удержали мое тело от позорного падения. Обожгли кожу даже через толщу махрового халата. И я снова, как первоклашка, покраснела. От волнения прикусила губу и впилась взглядом в его лицо. Он так рядом, так близко. Смотрит пристально, требовательно, словно проверяет на что-то. Только чуть податься вперед и можно почувствовать теплое дыхание, вкус его губ.
Господи, о чем я думаю, дура! Почувствовав дрожь в его руках, я опустила глаза и вырвалась из его объятий. Ничего не может больше быть! Ничего! Глупо тешить надежду и цепляться за чувства, которые отчего-то до сих пор не погасли.
– Тебе пора, Леша, – бросаю через плечо и иду включать свет в прихожей.
Меня колотит, но я кутаюсь в спасительный огромный халат и мечтаю лишь о том, чтобы Алексей побыстрее ушёл.
Мое желание исполнено. Немедля, он надевает пальто, обувается и уходит. Без слов и прощаний.
Тишина оглушает. Хочется выть. Хочется догнать и прижаться к его сильному телу. Хочется все забыть. Но нельзя. И я, кажется, все равно его до сих пор люблю.