Глава 17

Утро начинается на редкость паршиво. Поднимаюсь и тут же сваливаюсь на кровать, как срубленное под корень дерево.

Поворачиваю голову и смотрю на яркий свет за окном: раннее утро я проспал. Так и знал, что вчерашние подвиги выйдут мне боком. Все резервы растрачены на перемещения, оставив мне жалкие остатки силы.

Испуская ругательства, всё-таки поднимаюсь, одеваюсь и спускаюсь вниз. Единственное, что может хоть каплю облегчить мои страдания, — чашка крепкого кофе.

Проходя мимо зала, заглядываю туда. Адалин всё ещё спит, как, видимо, и Грант.

Кухня пустует, щурю глаза на белизну стола, на который падают ярко-золотистые лучи. Кофе готовлю не так быстро, как могу, пальцы будто ватой набиты, как и голова, которая не хочет ни черта проходить..

Заливаю молотые зёрна кипятком.

— Доблое утло.

Едва не опрокидываю чашку от внезапного детского голоса. Оборачиваюсь.

Кери проходит к столу, шлёпая босыми пятками по кафелю, взбирается на стул, кладёт руки на стол и широко улыбается, явно чего-то ожидая.

Похоже, насладиться тишиной мне не предстоит.

Улыбаюсь в ответ и смотрю на дверь. А где же мамочка? Видимо, обойдётся вот такой маленькой компанией.

Кери смотрит на чашку кофе, явно намекая на приглашение.

— Будете чай, леди? — интересуюсь, проявляя внимание по всем приличиям.

— Не откалзусь.

Поворачиваюсь к чашкам и обречённо делаю вдох.

Чай был готов за минуту, но кое-чего всё-таки не хватало. Открываю шкаф, шаря взглядом по продуктам в поисках чего-нибудь сладкого. Дети ведь любят сладкое, особенно леди, правильно? Но кроме булочки с корицей ничего не нахожу, а ведь стоило об этом подумать ранее. Хотя с чего вдруг?

— Я вам помогу, — Кери в одну секунду оказывается рядом и весьма проворно и на зависть умело берёт поднос, загружает его и идёт к столу.

Сглатываю и беру свою чашку кофе, сажусь напротив ребёнка, который уже сидит на своем месте.

— Мама всегда готолвит яблочный пилог, — поясняет Кери и с грустью смотрит на булочку с корицей. — А вам нлавится яблочный пилог?

— Мне нравится булочка с корицей.

Кери улыбается и берёт булочку, надкусывает. Молча смотрю и ловлю себя на том, что пока так и не сделал ни одного глотка, наблюдая, как Кери уплела за щёки целую булочку и принялась за немного остывший к этому времени чай.

Делаю глоток, смотря куда угодно, только не на девочку, которая с явным весельем смотрит на меня. Проклятье, и откуда эта глупая неловкость?

— Госполдин заколник, у меня для вас кое-что есть, — вдруг говорит она и отставляет свою чашку.

— Правда? И что же это?

Кери засовывает руку в карман своей кофточки.

Удивлённо приподнимаю брови, наблюдаю за её суетой, ставя чашку на стол. Наконец Кери достаёт что-то из кармана.

— Воть, — протягивает мне какой-то предмет через стол.

С осторожностью опускаю взгляд. В ладошке Кери поблёскивает какой-то предмет, похожий на амулет, скрученный из проволоки, с недлинной верёвочкой для запястья. Я угадываю в нём некоторые плетения на усиления силы, ими пользуется любой, кто хочет притянуть к себе удачу. Вздрагиваю бровь, удивляясь, что ребёнок смог смастерить столь сложную вещь.

— Я сама его сделала, — поясняет Кери, что я и так уже понял, — это вам на удачу, госполдин заколник. Чтобы вы помогли моей маме выиглать суд, и у нас будет свой дом, о котолом мама так пележивает, — на последних словах взгляд Кери наполняется грустью.

Шумно сглатываю. Признаться, не ждал подобного жеста от пятилетней девочки, внутри зашевелилось странное незнакомое мне чувство робкого замешательства, будто внутри меня оживилось что-то потаённое и важное.

Беру в руки амулет, пальцы обдаёт жаром. Надо же, какая сильная вещь, заряжённая магией Кери, о которой она ещё не знает.

— Спасибо, — сжимаю в ладони… подарок.

Кери счастливо улыбается, в то время как глаза светятся чистой искренностью. Делаю ещё глоток из чашки, откидываюсь на спинку стула. Вчера я бегал по всему Эферфолду в поисках этой девочки, нисколько не задумываясь о том, зачем мне это нужно. Я бы мог позвонить в отдел и вызвать следователей, но даже и мысли такой не мелькнуло. Я прекрасно знал, чем самовольность мне обернётся. Просто… Чёрт, я действительно испугался за неё.

— Кери! — строгий и встревоженный голос со стороны двери заставляет нас с Кери одновременно повернуться.

Адалин входит в кухню.

В её взгляде читается растерянность, видимо, когда проснулась, то, не обнаружив дочку, сильно испугалась. Стоило только ей перевести на меня взгляд, госпожа Ридвон спохватилась, тронула распустившиеся за ночь волосы, поправила рюши своего платья.

— Доброе утро, господин Кан, — обронила, отводя весьма милый сонный взгляд.

— Мама, плоходи, мы с госполдином Каном завтлакаем.

— Проходите, леди, не смущайтесь, — делаю ещё глоток горького кофе, наблюдая, как Ридвон в нерешительности направляется к столу, сильно прихрамывая на левую ногу.

Хмурю брови. Об этом я успел забыть. Адалин опускается на стул рядом с Кери, на миг повисает тишина.

— Допивай чай, родная.

— А вы куда-то спешите? — интересуюсь, отставляя чашку.

— У нас новая комната, мы вчела пелеехали, — вставила Кери, опережая Ридвон с ответом.

— По поводу жилья, леди Ридвон, — обращаюсь к Адалин, — вам лучше остаться пока в моём особняке.

— Остаться? — смущается мило. — Но я не могу, господин Кан, наши вещи там, да и…

— Я отправлю курьера за вашими вещами, да и как вы собрались передвигаться с таким повреждением? Ко всему, уже скоро решится вопрос с вашим наследством, думаю, ещё пара дней, и вы переедете в свой дом.

Кери восхищённо хлопнула в ладоши и прижала их ко рту, сдерживая эмоции, а вот Ридвон была не так рада и, кажется, даже ещё больше обеспокоилась.

— Ладно, мне пора, — поднимаюсь я, — можете выбрать удобную комнату для себя, и будьте готовы, я вызову для вас лекаря.

Покидаю кухню и направляюсь в кабинет. От выпитого кофе стало немного легче.

— А у тебя тут ничего — удобно, — Грант вальяжно потянулся, кажется, он единственный в этом доме, кто смог нормально выспаться.

Бросаю на него взгляд и подхожу к телефону. Пока я звонил в нужные места, Эварт поднялся и принялся рассматривать на полках книги.

Дав распоряжение посыльному приехать в особняк за ключом от комнаты, которую сняла Ридвон, чтобы забрать оттуда её вещи, и вызвав лекаря, кладу трубку.

Грант повернулся ко мне, на его лице читалась задумчивость а вопросительный взгляд напоминал о том, что он всё ещё в недоумении.

— По тебе вижу, что с тобой всё в порядке, пойду проверю Кери. Когда вернусь, продолжим разговор, и даже не пытайся от меня что-то скрыть, не получится, — заявляет он и отправляется к выходу.

Провожаю его хмурым взглядом, разжимаю кулак и смотрю на амулет удачи. В сотый раз прокручиваю в голове случившееся, вспоминая те ощущения, когда нёс Кери на руках, и слова Гранта.

Это ведь становится очевидно, тогда почему она не признаётся? Чего боится? И почему я до сих пор не могу потребовать чёткого ответа? Конечно, она не признается, но есть один способ…

Этом вечером у неё не останется выбора.

Сжимаю в руках амулет и откидываюсь на спинку кресла.

Адалин Ридвон

Как только Фоэрт Кан ушёл, я торопливо поправила волосы и расправила складки платья Я так испугалась, не обнаружив рядом Кери, когда проснулась, что даже не подумала о том, как выгляжу.

— О чём вы говорили, милая? — осторожно интересуюсь у Кери.

Дочка пожала плечами.

— Мы вместе пили чай, гсполдин закольник угостил меня булочкой с колицей.

— И ты её съела?

Малышка кивнула, заставив меня удивиться ещё сильнее.

— Но ведь тебе не нравится корица.

Дочка погрустнела.

— Колица стоит доложе, чем яблоки.

— Кери, — у меня даже сердце сжалось: она отказывалась от лакомства только лишь для того, чтобы не тратитьсяа.

— Запомни, милая, для тебя у меня всегда найдутся деньги, никогда не таи от меня того, что ты любишь.

— А ты что любишь, мама?

— Я… — тяну, ища ответ, и не нахожу. Я давно не думала о том, что я люблю… Разве это важно, особенно сейчас?.. Наверное, это действительно плохой пример, не разбираться в собственных предпочтениях. — Я пока не думала над этим…

Кери допила чай.

— А госполдин Кан тоже любит булочки с корицей.

Боже, почему замирает дыхание в горле, когда я слышу, как она о нем говорит? Боже, поскорее бы это всё закончилось, иначе… Иначе всё может зайти действительно далеко.

— Доброе утро, леди, — раздаётся голос мужчины. Кажется, если не изменяет память, его имя Эварт Грант, знакомый господина Кана.

— Доброе утро, господин, — отвечаю я, напрягаясь всем телом. От этих холодных глаз хочется прятаться, как я поняла, он маг, такой же сильный, как и Кан. Если он что-то заподозрит, то… Но ведь он вчера помог найти Кери!

Я почувствовала, как всё больше запутываясь в сетях ловушки, когда Грант проходит на кухню и смотрит на дочку.

— Как вы себя чувствуете, леди? Если позволите, я кое-что проверю.

— Да, конечно, — соглашаюсь я, — после… могли бы мы с вами поговорить, господин Грант?

— Разумеется, — твёрдо кивает.

— Кери, — поворачивюсь к дочке и тихо говорю, — пока ты будешь с господином магом, я приведу себя немного в порядок, хорошо?

Малышка кивает, целую её в макушку и выпускаю.

Дождавшись, когда они покинут столовую, поднимаюсь и, сильно прихрамывая, отправляюсь в комнату прислуги. Нога болит ужасно, к тому же требуется перевязка, но в чужом доме не знаю, где хранятся лекарства. Хотя они и не понадобились: стоило мне собрать волосы и умыться, как в дверь позвонили, и на пороге появился лекарь — невысокий, но представительной внешности мужчина с седыми усами.

Пришлось ненадолго отложить разговор с Грантом, но как только лекарь посмотрел рану и обработал мазями, выписав мне лекарства, я, посадив Кери на диван, дав ей её любимую книгу с картинками, которую носила всегда с собой, отошла в сторону с магом.

— Что было вчера с моей дочкой, куда она пропала?

Эварт Грант с ответом не спешил, кашлянув в кулак, посмотрел в сторону кабинета, где, должно быть, находился Кан, вернул на меня взгляд.

— А разве вы не знаете, госпожа Ридвон? — спросил он таким же негромким тоном.

По телу прошлась холодная волна страха, но я намерена была узнать, что случилось с Кери.

— И господин Кан, — заискивающе вздёрнул бровь, — вас не осведомил?

Я мотнула головой.

— Хорошо, я вам объясню, но тогда и вы не пытайтесь что-то утаить. Ваша дочь рождена от мага, так?

Втягиваю в себя воздух, понимая, что попытки уклониться от ответа не принесут мне пользы.

— Верно, — утверждаю и вздёргиваю бровь.

— Ну так вы должны знать, что у вашей дочери магический дар, который начинает ею управлять. Вы разве не думали об этом, не догадывались?

Стараюсь дышать ровно, но дрожь охватывает меня, пробирая до нутра.

— У Кери сейчас начинается тот возраст, когда ей нужно начинать учиться понимать свою магию и управлять ею. Но самое опасное в том, что если она не будет этого делать, то её могут, — Грант снизил голос до грудного, — похитить. Вам должно быть известно, что дети-полукровки в Эфифорде пропадают. Не хочу вас запугивать, леди Ридвон, при всём уважении к вам и вашим чувствам, но вам нужно быть сейчас предельно осторожной. Кери нужна защита, а для этого нужно обратиться в органы власти. Ииии… вы же понимаете, что это необходимо сделать рано или поздно.

Каждое его слово падало камнем на самое дно, отяжеляя сердце. Конечно, я догадывалась, что Кан из элиты, вот только не думала, что он маг, и теперь, конечно, я всё понимаю. Но трудно смотреть на эту правду прямо, если раньше я думала, что у Кери это пройдёт, что это просто испуг, то после знакомства с Каном в судебном отделе начала понимать, что — нет. Это не какое-то расстройство, которое возможно исцелить с помощью опытного мага-целителя. И Грант подтвердил, что дела куда хуже, чем я думала.

Втягиваю с шумом в себя воздух и смотрю на Гранта, не показывая ни намёка на страх и растерянность.

— Спасибо вам, господин, за ответы.

— Не стоит, главное… чтобы вы приняли правильное решение, — улыбнулся мужчина глазами.

И в какой-то момент мне показалось, что он тоже догадывается.

Да кого я хочу провести? Магов? Стоит только взглянуть на Кери и Кана, когда они рядом, всё становится очевидным.

— А вы… вы можете что-то сделать? У меня есть кое-какие средства, я могу заплатить вам сейчас часть… но, когда пройдет суд, то…

— Почему вы просите меня, а не Фоэрта? Он, насколько я знаю, и так занимается вашим делом.

— Он… Господин Кан слишком занят, — запинаясь, торопливо отвечаю. — Не уверена, что он согласится.

— А вы попробуйте спросить. И если уж он вам откажет, то можете обратиться ко мне. Хотя к власти всё равно придётся обратиться, вы же понимаете, это незаконно.

— Да, конечно, понимаю.

На этом разговор закончился, Грант направился по своим делам, а я повернулась к Кери, бездумно глядя, как дочка рассматривает гравюры и болтает ножками. Ей определенно нравилось здесь, её не пугала эта роскошная обстановка, не смущали чужие лица, она будто была дома.

Откинув все плохие мысли, я прошла к ней, сев рядом, и принялась рассказывать её любимую сказку. Кери начала зевать как раз в тот момент, как Кан появился в зале.

— Вы выбрали комнату?

— Ещё нет.

— Советую сделать это сейчас. И… давайте ваши ключи, сейчас приедет курьер, он привезёт ваши вещи, не беспокойтесь, человек из моих людей, всё привезёт в целости и сохранности.

Понимаю, что поддаюсь, поддаюсь этому настойчивому и одновременно упорно добивающемуся своей цели тону, этому пронзительному взгляду, действующему на удары моего сердца.

Молча отдаю ключи и веду Кери из зала. Комнату я выбираю на нижнем этаже — здесь была пара для гостей, да и наверху для меня будет неудобно каждый раз спускаться на кухню или в комнату для прислуги.

Комната была необыкновенно уютной, мне нравилось в неё заходить, когда прибиралась. Здесь два окна с голубыми шторами, подвязанными бантами, за окнами живописный вид на зелёную лужайку с беседкой, утопающей в кустарниках шиповника. Мягкая кровать, шкафы из нежных молочных пород деревьев, тёмно-синий ковёр на полу, потолок с белой лепниной. Сверкающая люстра завершала приятную обстановку.

Стоило Кери прилечь на подушку, как она провалилась в сон. Я расположилась рядом с ней в кресле, охраняя её сон, и думала о словах Гранта, о назревающих проблемах. Легче не становилось. Попросить помощи у Фоэрта Кана это всё равно что рассказать свою тайну.

Прикусываю губы.

Как же быть? Если он просто рассмеётся мне в лицо? Какой тогда дурой буду выглядеть! Не хватало ещё, чтобы посчитал меня очередной вымогательницей. Нет, нет и нет, даже и не буду думать об этом!

Поворачиваюсь и смотрю на Кери. Я что-нибудь придумаю. Обязательно. Всё что угодно, только подальше от Фоэрта Кана.

Мои думы прервали — приехал курьер, и пришлось заняться разборкой вещей. Всё-таки так неловко было оставаться здесь. И странно. Если кто-то узнает, что я живу у судейского законника, это может породить очередные грязные сплетни, если не скандал. Мне-то, конечно, вреда от этого будет немного, а вот господину Кану…

Одного не пойму, зачем ему такие неудобства?

Пока Кери спала, я сложила необходимые вещи в шкаф, потом отправилась на кухню, чтобы приготовить обед. И здесь Кан всё предусмотрел — на столе корзины и пакеты со свежими продуктами ожидали, пока из них приготовят что-то вкусненькое.

За готовкой я немного отвлеклась от насущных проблем. Только обедали мы с Кери вдвоём, когда малышка проснулась. Господин Кан и господин Грант покинули особняк по каким-то своим делам. Каким именно, конечно, нам не объяснили. Завтра начинается рабочая неделя, и, наверное, самая трудная: ведь решится вопрос с наследством.

Вечер наступал быстро, хозяин дома явно где-то задерживался, и с Кери мы остались одни в огромном доме. И как он может находиться в этом огромном пространстве в одиночестве? А может, и не один, а проводит вечера с такими, как Паулина Лансет?

К ужину Кан тоже не вернулся, и я всерьёз начала беспокоиться. Не могло же что-то случиться?

А с чего вообще ты так решила, Адалин? Возможно, господин очарование отдыхает в каком-нибудь трактире с той же Паулиной Лансет.

Боже, что со мной такое, не могла же я так остро ревновать?

От этих мыслей стало совсем тошно, но они въедались в голову, кажется, не собираясь отступать. Как бы я себя ни убеждала, что мне всё равно, каждый раз смотрела на часы.

Дождавшись, пока Кери уснёт, решила, чтобы совсем не впадать в нервозность, привести себя в порядок. Взяв полотенце и шампунь, отправилась в ванную, здесь, на нижнем этаже, она находилась напротив кухни.

Встав под струи горячей воды, блаженно прикрываю ресницы, но долго наслаждаться не могу: нельзя оставлять Кери без присмотра, хоть Грант утешил, что очередной всплеск магии не скоро наступит.

Как же это было чудесно, чувствовать комфорт. У Габоры в кране только холодная вода, и каждый раз приходилось греть.

Вымыв волосы, взбив пену, смыла, вдыхая душистые ароматы. Ополоснувшись, вылезла из душа и принялась торопливо вытираться.

Я хотела сделать всё быстро, но неожиданно из-за приоткрытой, чтобы слышать все звуки, двери послышались шаги. К моему ужасу, они стремительно приближались, кто-то направлялся в ту самую ванную комнату, где находилась я!

Лишь успела схватить полотенце и броситься к ручке двери, как она выскользнула из моих мокрых пальцев, а я, потеряв опору, буквально выпала из дверного проёма прямо в мужские руки.

Секунда, другая… Не решаясь поднять глаза, лихорадочно соображаю, что это Фоэрт Кан — сильный аромат лайма, смешанный с вечерним воздухом улицы, заполняет и туманит голову вместе с испугом и диким всепоглощающим стыдом.

Вокруг воцарилась тишина, вот почему сильные удары сердца были столь оглушающими.

Понимаю, что не могу пошевелиться, медленно поднимаю голову. Фоэрт Кан пристально смотрит на меня.

— Почему я не удивлён, что вы запросто можете свалиться на меня в неожиданные моменты? — спрашивает он удивительно спокойным голосом, от которого по телу расходятся волны мурашек.

Я не шевелюсь, хотя ясно понимаю, что моя решимость будет слабеть с каждым последующим его словом. Ведь как бы глупо это ни звучало, я испытываю к этому мужчине то, что всё это время отрицала. Чувство, которое не следовало приплетать к своей проблеме.

Он поднял руку, сжимая в ней полотенце, которое, к великому стыду, незаметно упало.

— Почему вы не спите до сих пор? — так же спокойно спрашивает и, кажется, не собирается возвращать мне полотенце.

От осознания, как это всё выглядит со стороны, заливаюсь краской: я, совершенно голая, прижимаюсь к мужчине, который, в отличие от меня, одет, в белую рубашку, поверх жилет, видимо, в холле он снял пиджак.

— П-почему вы решили воспользоваться именно этой комнатой?! — выдыхаю я и выдёргиваю из его руки полотенце, неуклюже пытаюсь им прикрыться.

Кан возмутительно насмешливо вздергивает бровь, не собираясь, хоть из чувства приличия, отвернуться.

— Вообще-то это мой дом.

— И вам, конечно, ничто не мешает преследовать и подсматривать за мной?

— Подсматривать? — в голосе я считываю не только насмешливость, но ещё опасность.

Конечно, я перегибаю, но в таком неловком положении мне ещё не доводилось находиться.

— А как ещё, по-вашему, это объяснить? — я не успеваю договорить, Кан обхватывает мои голые плечи и рывком притягивает к себе, заставляя вскинуть голову и смотреть в глаза, в эти чёрные, утягивающие в свою глубину зрачки.

К своему краху, я чувствую исходящее от мага тепло. Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Я боюсь не то что попытаться высвободиться, но сделать вдох, продолжая смотреть в его пульсирующие в приглушенном свете коридора зрачки. Медленно он скользит взглядом по лицу, опускает вниз, а меня бросает в жар.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Тогда, — говорит он, притягивая меня к себе ещё плотнее, так что наши тела соприкасаются, — закрывайте двери, леди. Но… даже это вам не поможет, если… захочу… войти.

Почему это звучит так откровенно неоднозначно? Кожа щёк просто начинает пылать от жара, и вместе с тем внезапно остро мне хочется раствориться в нём, хоть и понимаю, что не стоит поддаваться этому искушению!

— Всё запутанно, не так ли? — продолжает он. — Но… я не собираюсь втягивать вас в судебные распри, чтобы добиться правдивого ответа, — его губы так близко, что я чувствую тёплый цитрусовый вкус его кожи и обжигающее дыхание, вырывающееся из его рта. — Знаю, ты можешь меня считать последним мерзавцем, но… — он смолкает в задумчивости, кончик языка на миг соблазнительно показывается на краю губ и исчезает. — …Но я не стану спрашивать дважды и не позволю давать мне ложные показания. Я бы никогда не стал так усложнять себе жизнь. Никогда. Я просто прошу сказать честно — это ведь вы?

Я растерянно быстро качаю головой, чувствуя, как пальцы Кана впиваются в кожу, оставляя красные следы на ней.

— Никто ни о чем не узнает, — заверяет он.

Смотрю на него в немом ошеломлении и не знаю, что делать, паника захватывает в капкан. Этот тон и искренние обещания как сети пленят без возможности вырваться.

— В-вы о чём? — холод скользил по спине, лишь горячие пальцы на плечах грели, как и тело Кана.

— Пять лет назад… на маскарадном вечере…

Я могла бы многое сказать, чтобы немедленно остановить это. Что господин слишком много себе нафантазировал, что он что-то перепутал, но, боюсь, в моих словах будет читаться фальшь. Дышу часто и глубоко, в то время как мысли хаотично мечутся в голове.

— Отпустите меня, — наконец требую. Да, я трусиха и всегда ею была, но лучше уж так, чем обжечься. Разве у меня и без этого мало проблем, чтобы ещё собирать по осколкам своё сердце, когда он получит своё и не захочет слышать всю правду? Слышать о Кери… — И… — продолжаю, проглатывая ком горечи, — вызовите и для себя своего лекаря, чтобы он посмотрел вас, господин Кан. У вас, похоже, жар.

— Значит, всё так.

— У вас скверные методы, пользоваться слабостью человека, когда он в беззащитном положении, — я стараюсь сохранить равнодушный тон, не обращать внимания на чуть хриплый проникновенный голос мужчины, но сердце бъётся где-то в горле, а по телу расходятся волны лихорадочной дрожи.

— Вы ни разу мне об этом не говорили. Не говорили о том, что вам нужна помощь, ни тогда, ни сейчас.

— И какой же из ваших поступков должен убедить меня доверять вам?

В воздухе повисла тишина.

Ну вот, так будет лучше, пусть оттолкнет меня, и всё встанет на прежние места. Но вместо этого Фоэрт Кан неожиданно делает то, чего я так боюсь, его ладони перемещаются на мои лопатки, а потом на спину, заставляют меня замереть и трепетать.

— Может, я веду себя не так, как вы ожидаете, но ещё ни в чём не солгал. Ни разу. Просто ответьте мне прямо сейчас. Каким бы подонком вы меня ни считали, думаю, у нас есть одна общая задача.

Боже, и почему я думаю, что он говорит о Кери? Его подозрения и моё невысказанное признание давили как каменная плита. Иногда люди умеют общаться взглядами, и сейчас его глаза говорили: “Это ты, я всё понял”.

Но вот с губ слетело совершенно другое.

— Ты настоящая головоломка, — улыбается он.

Мне хотелось сказать в ответ что-то высокопарное… Но я понимаю, что солгу. По крайней мере, о своём равнодушии. Отчаянно прикусываю язык.

Он продолжал поглаживать меня, и я чувствовала через его пальцы дрожь, она была откровенней любых ласк и говорила о том, как сильно он напряжён и каких усилий ему стоит непринужденная ухмылка на губах. Это осознание как толчок, заставляет взволноваться, но я не могу сделать и шага. Собственная ложь, что мне безразличны его прикосновения, даёт трещину: его прикосновения просто лишают меня собственной воли и здравого разума. Невозможно отстраниться хотя бы на маленькую долю, напротив, меня притягивает к нему неизвестная сила.

Чувствую, как тяжесть рук перемещается ниже поясницы, сильные пальцы сжимают мягкие места, заставляя приникнуть к нему вплотную, отчего я чувствую каменное напряжение, упирающееся в мой живот. С моих губ срывается непроизвольный судорожный выдох. Неожиданно он обнимает меня так, что я утыкаюсь носом в его плечо. Я не хотела, но так выходит, что касаюсь губами открытого участка кожи его шеи на уровне роста волос. Веки сами собой трепетно прикрываются, сознание будто ускользает в сладкий тягучий сироп, пальцы сильнее стискивают полотенце. Здравый ум вовсю бил тревогу, но как же хотелось скользнуть губами по изгибу шеи в ласкающем поцелуе.

— Кстати, — вдруг произносит он, я приоткрываю глаза, едва выныривая из этой пучины блаженства. Я буквально кожей ощущаю, как он расслабленно улыбается. Боже, и как у него это выходит, как?! Настолько держать себя. — Я взял на себя смелость и нанял для Кери гувернантку.

— Что вы сделали?

— Можете не благодарить, — он смотрит в моё распалённое волнением лицо, склоняет голову набок и одаривает теперь уже самоуверенной улыбкой. Я пытаюсь скрыть эмоции, одолевшие меня в этот миг, чтобы не дать ни грамма понять ему, насколько его обаяние на меня воздействует.

— Не нужно, господин Кан, я не согласна.

— Я не спрашиваю, уже завтра начнутся судебные тяжбы, и вам придётся потрудиться. Вы же не будете заставлять ребёнка бегать за вами по кабинетам и долгими часами ждать под дверью, пока вы не заполните оставшиеся документы?

Я раскрываю губы, чтобы высказать доводы, но понимаю, что у меня их нет, он и в этот раз прав. И Габоре сейчас не до Кери.

Совершу ли я ошибку, приняв такую услугу? Возможно. Но я не могу сейчас рисковать и спешно нанимать человека с улицы для малышки.

— Хорошо, господин Кан, — опускаю взгляд.

Фоэрт удивлённо изгибает бровь, будто действительно изумлён моему ответу, ведь он законник, маг, который просчитывает все ходы наперёд, только вот в глазах такие искренние огоньки, и мне известно, насколько они опасны для меня.

Каким-то образом он будто считывает мои мысли, неуловимым движением обхватывает мой затылок и ловит губы своим ртом. Горячим и страстным. Его требовательный и голодный поцелуй захватывает, заставляет мгновенно окунуться в пучину с головой, так несправедливо он появился именно сейчас в моей жизни, ведь всё должно быть наоборот, все отвернулись от меня, и он тоже должен… Ведь должен же?! Но почему вместо того, чтобы избегать встречи с той, которая была всего лишь случайностью на один раз, он встает на пути и не даёт уйти? Для чего? Ради своего развлечения или любопытства? Того и другого? Но мы с Кери не игрушки, которыми можно поиграться и выбросить.

Я глухо стону, когда Кан прикусывает губы и начинает терзать их так, что в животе немеет. Я должна это остановить, но мысли утопают в новой волне будоражащего до оглушительного взрыва желания.

— Ты… — просачивается его приглушённый голос в этот безумный водоворот. — Ты не доверяешь мне? Так? Я хочу…хочу, чтобы ты мне… доверилась.

— Не уверена, что мне хватит на это сил… господин Кан, — казалось, еще немного, и лишусь чувств. Зачем он так говорит, будто действительно это его заботит? На глазах проступает горячая влага от болезненной досады.

Кан проходится ладонями по моей спине, притягивая к себе, заставляя прижаться к его рельефной твёрдой груди, заставляет тонуть в его объятьях и задохнуться собственными чувствами, заставляет прикоснуться к нему, забраться под рубашку и провести ладонями по раскалённым тугим мышцам живота. Это желание настолько острое, что меня начинает лихорадить.

— Разгуливать перед магом голышом — чистая провокация, так что суд будет на моей стороне, если захотите подать на меня жалобу, — пробормотал он, едва касаясь чувственным ртом моих губ. — Иди ко мне, — Кан неожиданно тянет меня в сторону, я не сразу понимаю, что безоговорочно позволила себя увести обратно в ванную комнату, а когда опомнилась, уже поздно — Кан посадил меня на столешницу, раздвинул колени, устроился между моих ног, захватывая губы в поцелуе, не дав мне возмущенно выдохнуть. Я не знаю, что это, что меня буквально бросает в пламя этого мужчины, но не нужно повторять ещё одной ошибки, мне бы насущные исправить.

Я бы могла разозлиться на подобные слова, но, боже, как же они звучали соблазнительно! Мои руки сами обхватили его шею и замерли, в полной растерянности от собственного действия, в ожидании последующей реакции Фоэрта. Он прижался губами к моим губам, опаляя мучительно-медленным и дразнящим поцелуем, а затем отстранился и посмотрел на меня, скрывая за полуприкрытыми веками хищный взгляд.

— Великолепно, — прошептал он так, будто бы получил наслаждение от глотка редкого вина, заставляя содрогнуться всем телом.

Кан вновь склонился ко мне, овладевая истерзанными припухшими губами. На этот раз он не сдерживается, жадно посасывает мой язык, крепко сжимает бёдра одной рукой и нежно поглаживает шею большим пальцем второй.

— Скажи, ты часто думала обо мне? Как мы целуемся… вот так?

Я мотнула головой, нет, я не буду поддаваться, не буду признаваться и буду молчать. Пусть и не думает, что вот так запросто вытянет из меня ответ, какой бы своей проклятой магией он ни пользовался.

— Так и знал, что часто. Ты мне… часто снилась, снилось, как сжимаю твою попку…

Его рука с лёгкостью протиснулась между мной и столешницей, сжала полушарие. Он рывком притянул меня на край, ещё ближе к себе, к своему твёрдому стволу, вызывая прилив крови к щекам, пока его губы обжигали медленными чувственными поцелуями, которые одновременно и опьяняли, и успокаивали, усыпляя окончательно бдительность.

Боже, опомнись, Адалин!

Я лихорадочно ищу в голове из последних сил, как вырваться из этого огня, который делал со мной что-то ужасно преступное.

— И… — продолжил он, не прекращая своё коварство, — ласкать твою грудь, вот так… — на короткий миг кажется, что меня подбросило куда-то ввысь, когда его губы скользят вниз и захватывают самую вершинку, показавшуюся из-под спустившегося на пояс полотенца. По телу льётся сладкое удовольствие. И за него я ухватываюсь как за спасительный берег. По телу расползаются мурашки, когда горячее дыхание касается увлажненной поцелуем нежной кожи вершинки. С ужасом запоздало осознаю, что меня отделяет от его рук и губ всего лишь одно полотенце. Кан не настаивает, но продолжает говорить: — …Как целую эти нежные губы, которые будят самые порочные желания…

Снова обрушивается на мои губы, мучительно-сладко терзает их, скользит языком вглубь, вызывая щекочущее желание в глубине живота. Я чувствовала, как горячая твёрдость пульсировала между моих бёдер, и мне хотелось, чтобы он оказался во мне… Паника бьёт тревогу, чувствую, как это сламливает меня, пробуждает и губит.

— Кажется, — шепчу сквозь пелену, — кажется, вы кое-то забыли, господин Кан, — мой собственный голос звучит как чужой для меня, слишком слабый и жалкий. Судорожно выдыхая, хватаясь пальцами за край полотенца, другой рукой — за край холодной столешницы.

Кан поднимает на меня затуманенный, совершенно опьяненный взгляд.

— Вы же сами говорили, чтобы я забыла…

Тёмные брови на красивом лице мужчины хмурятся.

— Не помните? — я усмехаюсь, но выходит как-то горько. — Тогда, поздним вечером, у Габоры, вы поцеловали меня, а на следующий день сказали, чтобы я забыла об этом. Хотите сказать, что вы уже определились?

Хочу напомнить и о Паулине Лансет, но вовремя прикусываю себе язык, тогда это будет выглядеть как ревность. А я не ревную, это исключено. Мне должно быть безразлично, ведь так?

Его плечи напрягаются, а взгляд тяжелеет. Он делает вдох и отстраняется, упираясь руками в столешницу по обе стороны от меня.