Глава 19

Адалин Ридвон

Весь день был суматошным и в то же время каким-то необычным, отличающимся от прошлых повседневных будней, будто произошло что-то такое сокровенное, что дразнило и заставляло волнительно нечто предвкушать. И как бы ни брала себя в руки и ни гнала эти ощущения, а мыслями постоянно возвращалась к Фоэрту Кану. Не нужно отрицать, что причиной был он.

Воспоминания настигали меня даже в самых важных делах, когда готовила утром завтрак, когда прибиралась в комнатах, когда ловила своё отражение в зеркальных поверхностях. Его голос будоражил, разгонял по венам кровь, заставляя меня пламенеть от стыда.

Даже, кажется, Кери видит меня насквозь и оттого ещё больше заставляет испытывать неловкость. Потому что всё, что случилось вчера ночью, кажется каким-то сладким сном. И то состояние, когда я вернулась с Кери в комнату, долго не могла уснуть, чувствуя, как горит от его прикосновений кожа, как пылают губы от мучительной ласки.

Даже не представляла, как смогу смотреть ему в глаза с полным равнодушием, но я должна делать вид, что ничего не было. Ведь не было! Это всего лишь поцелуй, почему так бросает в жар?

Время тянулось невыносимо долго, я поняла, что с приближением вечера жду его появления, но прошел уже ужин, а Кан не возвращался.

— Мама, мы будем ужинать вдвоем? — Кери с грустью ковыряла ложкой кашу.

— Конечно, милая, как и всегда.

— Тогда почему ты смотлишь всегда на часы?

— Я? Смотрю? — расправляю плечи и беру салфетку. — Просто устала и думаю, когда уже поужинаем и я почитаю тебе сказку.

…После ужина мы с Кери отправились в комнату, играли в настольную игру, которую нам подарила Габора, оставшуюся ещё от её внуков, которые давно выросли. А после малышка уснула. А вот я так и не смогла, ворочалась, всё время прислушиваясь к звукам, к любому шевелению, как то нарастает, то стихает обрушившийся ливень, как сухо сверкает молния, освещая комнату короткой вспышкой. И всё тревожнее становилось на сердце.

Укрыв дочку, я тихонько соскользнула с постели, накинув на плечи кофту, вышла из спальни и направилась в столовую, невольно отмечая, что на часах почти полночь.

Наливаю воду в стакан и делаю глоток. Наивно думать, что Кан задержался по работе. Просто остался ночевать где-то в другом месте, в какой нибудь постели, пропахшей сладостными духами. Закусываю губы, подавляя едкое чувство ревности, распирающее грудь. С грохотом ставлю стакан на место. Мне должно быть всё равно, где он решает провести ночь, ведь так? Вот только досада душила всё сильнее. Боже, какая же я всё-таки глупая, что вчера позволила ему прикасаться к себе, что осталась здесь, что едва не открылась ему… Меня охватывает озноб.

“Сколько ещё раз, Адалин, ты будешь обжигаться, мало тебе было уроков?!”

Выдыхаю с шумом и иду из столовой. Нужно спать. А завтра утром покину этот дом.

Разозлившись, отправляюсь спать, чувствуя, как кипит всё внутри. Замираю в коридоре, слышно, как замок щелкает.

Меня охватывает оторопь. На миг я теряюсь, чтобы ринуться в коридор и не столкнуться с ним, но поздно.

Внутрь дома заходит… Фоэрт Кан.

Я вскидываю брови в некоторой оторопи. Бледное лицо и хмурый взгляд вводят в растерянность, его вид говорит о том, что с ним что-то приключилось, и явное неприятное. Потому что весь он вымок под дождём, так что даже белая рубашка облепила плечи, влажные волосы взъерошены.

— Не говори, что ты обо мне беспокоились и ждала, — усмехается он, бросает вымокший пиджак на комод и скидывает обувь.

Его вопрос доходит до меня не сразу, как, впрочем, и горящий взгляд, что скользит по мне. Я ведь стою в одной сорочке. Усилием воли удерживаюсь от того, чтобы не обхватить себя руками, пусть даже не думает, что сможет меня застать врасплох. Невозмутимо приподнимаю подбородок.

И всё же не похоже, что он проводил время приятно. Или, может, всё как раз наоборот? Уж слишком он устало выглядит. Злюсь ещё больше на себя, что не могу заставить себя не думать об этом.

— Гроза разбудила… — больше не нахожу иного оправдания своей бессоннице.

— Испугалась? Насколько помню, ты любишь гулять под раскатами, — проходит в зал и направляется в мою сторону.

Моё сердце начинает колотиться где то в горле, я раскрываю губы, лихорадочно думая, что возразить

Я охаю, когда Кан внезапно притягивает меня к себе, к своему холодному телу, и впивается в мои губы своими, мокрыми от дождя. Всё моё тело становится ватным и каким-то тяжёлым.

— Дико замёрз… — шепчет он хрипло, смотрит из-под век, пленив невыносимо глубоким взглядом. — … Но теперь… согрелся, — гладит пальцами по щеке.

Его глаза под мокрыми прядями горят. Моя сорочка вмиг становится мокрой, а кожа чувствительной к его теплу.

Боже, ведь невозможно же вот так запросто растерять всю себя, стоит этому мужчине оказаться рядом. Вся моя ревность улетучивается под этим напором. Странная дрожь охватывает тело, когда я ловлю в его взгляде что-то такое, от чего немеет в животе.

— Что-то случилось? — спрашиваю, преодолевая смятение. Невозможно удержаться от этого вопроса и сопротивляться своим чувствам, я поддаюсь им, понимая, что капитулирую.

Фоэрт Кан молчит, продолжая меня гладить, делает тяжёлый вдох, затем опускает пальцы на подбородок, проводит по нижней губе большим.

— Думаю, случилось… уже давно, — отвечает он, продолжая таинственно ласкать не только поглаживаниями, но и взглядом.

— У меня для тебя кое-что есть. Пойдем со мной, — вдруг прерывается он.

Не даёт выбора: перехватывает мою ладонь, сжимая своей, отстранятся и увлекает за собой. Я знаю, что должна что-то сделать, что-то ответить, придумать тысячу предлогов уйти, но… не могу. Иду за ним, будто намагниченная, поднимаюсь по лестнице, одновременно корю себя за это.

— Куда мы? — интересуюсь и закусываю губы при слове “мы”.

Он молчит, а я попадаюсь в собственные сети. Плохая была затея, Адалин, оставаться в его особняке, очень плохая.

По плечам прокатывается прохлада коридора, от чего мурашки бегут по коже. Мы подходим к его комнате. Кан так же молча открывает дверь. Моё тело протестует, я задерживаюсь, но стоит ему сплести мои пальцы со своими, я повинуюсь. Как у него это получается? Не понимаю.

— Заходи.

Боже, я, наверное, совсем ума лишилась — в одной сорочке, которая стала мокрой и липнет к телу, ночью, в спальне мужчины, с которым…

Кан выпускает мою руку и идёт к комоду, а я остаюсь стоять посередине спальни.

Что замыслил? Явно же не инструкцию по работе собирается дать. Я вижу, как он открывает тайник и что-то извлекает оттуда, заставляя меня забеспокоиться ещё больше.

Мужчина возвращается.

— Возьми, — протягивает мне чёрную бархатную коробочку.

— Что это? — вскидываю взгляд, чувствуя, как ком поднимается к горлу. Предчувствую, что меня снова хотят взять врасплох.

— Можешь посмотреть, — кивает Кан на футляр.

Я сглатываю, несколько секунд колеблюсь, но лучше сейчас во всём разобраться, чем потом, правильно?

Открываю коробочку и замираю. Сердце начинает стучать где-то в горле, в глазах темнеет от притока крови к затылку, удерживаюсь от того, чтобы коснуться ладонью горящей щеки. “Держи себя в руках, держи себя в руках, Адалин” — твержу себе, понимая, что сейчас полностью выдаю себя, показывая своё ошеломление.

— Это ведь твоё, так? — задаёт вопрос, на который я теряюсь ответить.

В полумраке поблёскивает серьга. Моя серьга, которую я продала. Поднимаю взгляд и гордо вздёргиваю подбородок.

— Где вы это взяли? Я несколько недель назад сдала это ювелиру, — стараюсь говорить твёрдо, но голос всё равно выдает волнение.

— Всё верно, — губы Кана застывают в улыбке, а взгляд продолжает нещадно жечь. Он тут же поднимает другую руку и раскрывает ладонь.

— И это тоже, полагаю, твоя…

Я опускаю взгляд. На его ладони лежит ещё одна серьга, копия этой…

— Дайте угадаю, — задумчиво поднимает взгляд к потолку. — Вы где-то лет пять назад потеряли её на одном из светских вечеров, когда повстречали… меня.

— Перестаньте, — срывается с моих губ судорожно, сердце колотится яростными ударами, что наполняют мои уши в создавшейся тишине. Он вдребезги разбил тонкую маску безразличия, которую я так старательно надевала, находясь рядом с ним.

Лицо Фоэрта Кана становится серьёзным, а взгляд проницательным, ни единой доли насмешки нет в его глазах, а что-то невообразимо глубокое, заставляющее меня утонуть, забыв об осторожности, о барьере, который рушится с каждым тяжёлым ударом сердца. Глупо отрицать, что это моё, когда ответ очевиден. Меня окатывает жаром, когда я понимаю, что всё это время он хранил эту вещь у себя, в тайнике. Мне совсем не хватает воздуха от самых разных чувств, которые рождаются сейчас.

— Это твоё, — утверждающе произносит он, — можешь забрать.

Я не могу пошевелиться, ошеломлённая всей этой ситуацией и осознанием.

Фоэрт помогает мне — берёт мою руку и вкладывает серьгу в ладонь, зажимает пальцы. Кажется, я совершенно не знаю ничего о нём, о том, что он, возможно, думал обо мне долгое время…

Я моргаю, обездвиженная, в полной растерянности.

— С-спасибо… господин Кан, — отступаю, чтобы немедленно сбежать.

— Останься, — ловит за запястья, заставляя вздрогнуть всем телом. — …Ненадолго, прошу.

Боже, этот взгляд, этот голос просто сводят с ума. Секунда замешательства, но, кажется, всё уже предопределено, да? Фоэрт обхватывает мою шею, ласкающим движением притягивает к себе и… впивается в мои губы.

За что мне это всё? За что мне он?

— Невозможно, — шепчет глухо. — Невозможно сладкая.

Его рука перемещается на моё плечо, обнажает его, стягивая бретельку сорочки, ткань цепляется за вершинку. Фоэрт стискивает челюсти, сжимает голую грудь в своей горячей ладони. Из моих губы врывается рваный выдох. Судорожно стискиваю в пальцах футляр. Кан, замечая мои неудобства, прерывается, тяжело выдыхает и забирает футляр из моих пальцев, отступает и кладёт на тумбочку.

Завороженно наблюдаю за ним, как он возращается ко мне.

То, как он смотрит из-под полуопущенных век, какими блестящими глазами — будто уже обладает мной, каждым участком моего тела, присваивает себе.

— Мне надоели эти детские игры в прятки, — говорит он тихо, невероятно тихо, так что я чувствую, как его губы скользят по коже моих, едва касаясь их. — Мы оба сейчас здесь, оба одиночки и страстно желаем друг друга. Это уже не остановить. Только скажи “да”.

Я должна возмутиться, но не могу, его голос пленяет, проникает под кожу и опьяняет ещё больше. Его губы касаются моего виска, опаляя запахом свежего лайма и его самого.

— Господи Кан… — начала было я, прерывисто выдыхая, когда он слегка потянул меня за волосы, запрокидывая голову, а затем второй рукой притянул меня ближе к себе за поясницу, отчего плоть мужчины теснее вдавилась мне в живот. И теперь не оставалось сомнений, насколько он хотел меня. Да и моё желание ощущалось не менее убедительно. От этой обжигающей интимной тесноты мои бёдра сжимаются.

Пытаюсь вернуться к разуму, к тому, что хочу сказать, но он продолжает за меня.

— Я знаю, что это был единственный выход — сбежать. Возможно, это было правильно, заставить меня мучиться всё это время в одиночку, — его невероятно горячие губы опускаются на чувствительное место на шее, едва касаясь кожи, заставляют испытывать трепет, изнывать в ожидании. Эти губы, не целуя, дразнят, обещая что-то большее. Я чувствую тяжесть его дыхания, его пульсирующее напряжение. Кровь растекается по телу дурманом, будоражит и оголяет потаённые желания.

— Скажи “да”, Адалин, — повторяет он.

Заставляю себя сказать “нет”, ведь это будет разумно, но ответ застревает в горле комом, потому что всё моё естество кричит “да”. Не находя внутренний компромисс, я ограничиваюсь лишь кивком.

— Хорошая девочка, — выдыхает маг. — Я знал, что ты примешь правильное решение, если не станешь… смотреть мне в глаза.

И прежде, чем я успеваю что-то сказать — любое оправдание себе — его рот набрасывается на мой. Все сомнения испаряются. Его язык интимно раздвигает мои губы, в этот раз не осторожно, а требовательно, ласкает, отчего в голове вспыхивают воспоминания вчерашнего столкновения. Но сейчас этому случиться ничто не мешает. Кери крепко спит, в доме только мы вдвоём, жаждущие до дрожи друг друга. Это безумие, но именно до такой степени я желаю этого мужчину.

Его губы обжигают, поцелуй становится жадным и ненасытным, пробуждая внутри меня самую настоящую похоть. И когда он умеряет пыл, моё сердце, кажется, пропускает несколько ударов. Я дрожу — такое сильное возбуждение, что, кажется, сейчас умру прямо в его руках, если — Боже, как же стыдно признать — не сниму эту одежду. Но когда Кан подхватывает меня под бёдра и поднимает, заставляя обвить ногами его талию, понимаю, что ещё несколько секунд, и произойдет что-то весьма бесстыдное и порочное, чему одежда вовсе не помеха.

— Я настолько возбужден, что готов взять с вас судебную компенсацию за мучительное воздержание, которое, между прочим, наносит мне физический вред.

Мои щёки вспыхивают, когда понимаю, что под этим он подразумевает.

— У вас ничего не выйдет, — бросаю вызов, хотя в моём-то беззащитном положении это похоже больше на отчаяние.

— Почему же? — вскидывает бровь, сжимая пальцами мои бёдра.

— Мы не в браке, господин Кан. Так что суд будет, скорее всего, на моей стороне, если я как работник пожалуюсь на домогательства со стороны начальства.

Его глаза сначала наполняются удивлением, потом интересом, а затем опаляющим желанием, обещая незамедлительную “расправу”, но ответ следует другой.

— Пожалуй, впервые вынужден с вами согласиться, и… нужно действительно это упущение исправить.

Я замираю в его руках, но делаю вид, что не слишком придаю значения его ответу. Берусь за ворот его влажной рубашки, чтобы отвлечься, но дрожь в пальцах выдаёт моё волнение, когда начинаю расстёгивать пуговицы на его груди. Кажется, я уже нарушила все свои обещания.

Он делает шаг по направлению к кровати, а моё сердце начинает биться всё сильнее. Мне следовало думать тогда, когда переступала порог этой комнаты, но теперь… Всё уже решено.

Кан бросает меня на постель, я в ошеломлении распахиваю глаза, дыхание перехватывает, когда матрас подбрасывает меня в воздух. Кан прикусывает губу и смотрит на меня потемневшим до черноты взглядом, так что я тяну задравшийся подол сорочки на бёдра, прикрывая оголившиеся участки тела. С его губ срывается рычащий стон, он рывком срывает с себя рубашку, выдирая оставшиеся нерасстёгнутые пуговицы, а я не выдерживаю и закрываю глаза, ругая себя за столь нелепое поведение, ведь я давно уже выросла, чтобы стыдиться, но вид его обнаженного тела дико возбуждает. Я слышу, как он расстегивает ремень, а моё лицо начинает с новой силой пылать, когда матрас рядом со мной проминается под его тяжестью.

Меня накрывает жар его тела, горячее дыхание скользит по шее, умелыми движениями он собирает сорочку на моих бёдрах, и мне приходится приподняться, чтобы позволить ему свободно сдёрнуть с себя.

Я всё ещё не верю в происходящее, но когда осмеливаюсь посмотреть на него, меня поглощает волна смущения, и дразнящее горячее возбуждение обжигает таз, когда его взгляд проходится по моему телу. Кан обрушивается на меня сверху, прижимается ко мне, тела соприкасаются, заставляя чувствовать себя беззащитной и защищённой одновременно. И эти прикосновения оказываются жарче, чем я помнила. Намного жарче. И более опьяняюще, чем пять лет назад.

Мои ресницы трепещут, когда я чувствую довольно внушительных размеров мужское достоинство, настолько мои глаза округляются.

Он тянет в себя воздух.

— Ты пахнешь так же, как и тогда, потрясающе, — вдруг произносит он, напоминая мне о прошлом. Вот только сейчас совсем всё по-другому, ощущения намного глубже и ярче, насыщеннее, как выдержанное дорогое вино.

— Настолько, что вы вновь теряете рассудок? — шепчу я какую-то глупость, лишь бы как-то вытеснить эту неловкость.

Он усмехается у моего рта.

— Называй меня по имени, Адалин, — шепчет он и проводит языком по нижней губе, а мне безумно хочется запустить пальцы в огненные пряди волос и притянуть к себе, прильнуть всем телом, поддаваясь его неспешным движениям бёдер, которые сейчас мягко вжимаются в меня. Первый раз с ним был быстрым и стремительным, а сейчас хочется наслаждаться каждым мгновением этой сумасшедшей близости.

Кан прижимает пахом ко мне, давая понять, что он более чем готов. Я сжимаю бёдра. Моё тело желает его бесповоротно, но есть кое-что, что мешает расслабиться.

— Что-то не так? — интересуется тут же.

Я робко киваю, избегая его взгляда. Я могла бы себя обезопасить, если бы предвидела, что может случиться, поэтому всё, что оставалось, это надеяться на него.

— Хотела сказать… Боже… Только…

— Говори прямо, что тебя беспокоит? — терпеливо спрашивает он, хотя я чувствую его предельное напряжение.

— Можете?.. — проклятье, как же трудно говорить об этом! — Можете без последствий, господин маг? — быстро пролепетала, ожидая, что он рассмеётся.

Но ничего такого не последовало.

После некоторого молчания Фоэрт касается моего лица ладонью.

— Не волнуйся и расслабься, — шепчет так проникновенно, что мурашки разбегаются по коже, заставляя довериться ему всем существом.

Он захватывает поцелуем мои губы и проникает.

Совершенно новые ощущение обрушиваются на меня, и всё, о чём я могу думать сейчас, это то, как он находится внутри меня, как начинает медленно двигаться, входя всё глубже, заполняя, срывая с моих губ шумные выдохи, перерастающие в стоны по мере его движений, которые становятся всё быстрее и резче. Я хватаюсь за его плечи, чувствуя, как кожа под пальцами становится влажной, как напрягаются мышцы, и всё горячее нарастает внизу живота ощущение чего-то взрывного, погружая меня в пучину блаженства. Где-то на краю сознания разум продолжает твердить о том, что я не должна была этого позволить. Не должна проявлять подобную слабость в отношении этого мужчины, но все доводы крошатся под твёрдыми сильными толчками. В какой-то момент меня охватывает волна чего-то необъяснимо восхитительного, оно безжалостно толкает в пропасть, заставляя захлебнутся в экстазе и сжать эту неумолимую твёрдость изнутри.

Кан ловит мои губы, заглушая мой судорожный всхлип, в то же время продолжая снова и снова скользить во мне, пока не погружается до основания, вдавливая меня в матрас, заставляя обхватить его ногами теснее. Он закрывает глаза и сжимает челюсти, его тело каменеет, он замирает, перестает дышать, по плечам мужчины проходится дрожь, а в следующий миг он рывком покидает моё тело, и я чувствую горячую влагу на внутренней стороне бедра. Немного с запозданием с губ сходит тяжёлый выдох. Комната на миг погружается в тишину, наполняясь нашим рваным дыханием. Я слышу тяжелые удары сердца, как шумит кровь в ушах, а всё тело подрагивает.

Меня охватывает нереальность происходящего и реальность одновременно. Мы в постели совершенно голые, отдавшиеся друг другу. Я не могу двигаться, тело не хочет слушаться, и всё, что я делаю, это продолжаю дышать.

Фоэрт Кан приходит в движение первым, стискивает мои плечи и следом расслабляется, чуть поглаживая, склоняется к моему лицу, так что я вижу утихающую спесь в глазах, по коже скользит шёлковая прядь его волос, он продолжает покрывать мои припухшие дрожащие губы лёгкими, необыкновенно утешающими поцелуями.

Я кожей чувствовала его взгляд на себе. А потом накатила такая усталость, что веки сами собой сложились, и я провалилась в глубокий сладкий сон, где-то на поверхности остались горячие объятия и нежное поглаживание. Пробуждение было таким же томным, и лившийся солнечный свет тонул в глубине полумрака спальни.

Как же было приятно нежиться в постели без забот. Минуточку! Красной вспышкой пришло осознание. В постели, под тонкой шёлковой простыней… Я распахиваю глаза и боюсь пошевелиться, пытаясь почувствовать рядом спящего Кана. Но ничего не слышу, ни размеренного дыхания, ни шевеления. Осторожно поворачиваю голову и с облегчением выдыхаю. Рядом постель оказалась пустой, лишь смятые простыни выдавали его недавнее присутствие. Начинаю тяжело дышать вспоминая прошедшую ночь, и закрываю ладонью лицо, испытывая мучительный стыд. Ко всему, постель вся пропитана его и моими запахами, а ещё чего-то очень сокровенного, того, что переворачивает всё внутри и щекочет.

Это случилось…

— Боже, — убираю руки и смотрю в потолок, на лепнину.

“Ну что ж, поздравляю тебя, Адалин. Мало тебе было проблем, так ещё и это”.

Но чувство стыда улетучивается, когда я вспоминаю, что нужно поторопиться. Кери, должно быть, проснулась, не хватало, чтобы застала меня здесь, да ещё без одежды!

Подскакиваю и хватаю сорочку с края кровати, бросая взгляд на дверь, торопливо натягиваю её на себя и соскальзываю с огромной постели.

Взгляд упал на тумбочку, где лежал раскрытый футляр: в нём поблескивали серьги. Я приблизилась к ним, обнаруживая и конверт, на котором было оставлено небольшое послание.

“Это тебе, прочти”.

Сердце начинает волнительно стучать в груди. Судорожно тяну в себя воздух, беру конверт и футляр. Разберусь с этим немного позже, сейчас нужно спуститься к Кери.

Покидаю комнату, решая прибраться здесь немного позже.

В доме стояла тишина, я торопливо сбежала с порожка. Очевидно, что Фоэрт уже на работе, а я позволила себе слишком шикарную слабость, проспать всё утро. То, что произошло, обдумывать пока не следовало, иначе это быстро выбьет меня из равновесия. Пройдя в зал, я задержалась у столовой, слыша звуки. Развернулась и вошла внутрь.

— Кери, ты уже проснулась, — только и выдохнула я.

— Доблое утло, мамочка, — черпает ложкой молочную кашу.

Кашу?! Часто моргаю в недоумении. Но кто пригот?.. Спотыкаюсь о мысль и краснею до самых кончиков ушей. Пока я спала, тут происходило явно что-то интересное.

— Госполдин заколник приготовил мне молочную кашу. Очень вкусно! — уплетала малышка, делясь своими эмоциями. — Я тебя лазбудила? Господин Кан сказал, чтобы я вела себя тихо, потому что ты вчела очень много лаботала и сильно устала, что уснула плямо на ходу.

Я раскрываю губы, чтобы что-то ответить, но все мысли разбегаются, и волна стыда снова выбивает из колеи.

— Садись, тут много, госпольдил закольник плиготовил для нас двоих. Он сказал, чтобы я тебя холошенько покольмила.

— Вот как… Милая, ты пока кушай, я пойду приму душ.

Я буквально вылетаю из столовой, чтобы дочка не успела разглядеть моё красноречивое волнение и не начала задавать вопросы, на которые я не могу ответить. После душа иду в комнату, одеваюсь, наблюдая, как Кери играет в настольную игру. Уложив волосы, стараясь не сильно обращать внимание на странно горящие глаза своего отражения, я беру конверт, решаясь наконец прочитать записку. Пальцы дрогнули, когда внезапная неприятная мысль поселилась в голове: что, если он хочет попросить извинения и сказать, чтобы я забыла об этой ночи? Ком горечи подкатил к горлу, отринув все чувства, развернула конверт.

“Доброе утро, скромница, надеюсь, ты не забыла свои серьги… Хотел спросить у тебя, это ведь… наша дочь, так? Если захочешь признаться, можно обойтись и без слов, просто… надень эти серьги, когда будешь готова…

Кстати, сегодня у меня ужин у отца, в управлении. Нужно подготовиться, решающая дата назначена на послезавтра”.

Я бросила быстрый взгляд на Кери, которая продолжала играться, не замечая моего волнения, и отошла к окну, читая ещё раз.

В груди становится слишком тесно для тех чувств, которые вызывают эти слова, ловлю себя на том, что улыбаюсь. Нет, нельзя. Это ведь просто строки, но, Боже, почему они так волнуют, рождают целый каскад чувств?

Складываю письмо и прячу в комод, как и футляр с украшениями.

Как бы я себя ни сдерживала, а хорошее расположение духа не покидало. День был потрясающе тёплым и уютным, я проветрила все комнаты, впуская свежий, напоенный цветочной сладостью воздух, любуясь красотой сада и живописного ландшафта. Чудесный день. Где-то внутри меня запряталась тревога, что, возможно, не стоит так радоваться, но почему нет, кто знает, что будет впереди, я так привыкла жить в напряжении, что и радоваться страшно. Но сейчас понимаю, какая это глупость — всё время осторожничать и с недоверием относиться даже к собственным чувствам.

Я приготовила из привезённых курьером продуктов ужин. Мы с Кери провели чудесный вечер.

Но неожиданный звонок в дверь внёс тревогу.

Кто может прийти в такое время?

Последующий звонок заставил пошевелиться и отложить полотенце.

— Оставайся здесь, Кери, — предупреждаю малышку. Кери кивает, продолжив сервировать стол.

Приближаюсь к двери, прислушиваясь к звукам.

— Леди Ридвон, добрый вечер! — слышится знакомый голос, и я тут же берусь за ключ, открываю дверь.

— Простите, если немного напугал, — извиняется Эварт Грант, входя в дом, когда я его пропускаю.

— Всё хорошо, — заверяю я, радуясь гостю.

Грант проходит в холл. Кажется, он совсем не удивлён, что дверь открыла я.

— Только господина Кана нет здесь.

— Я знаю, он у отца, — улыбается он. — Я приехал взглянуть на Кери и проверить её ауру, если позволите.

— Разумеется, — киваю я незамедлительно. — Мы как раз сели ужинать, будем рады, если присоединитесь к нам, — гостеприимно предлагаю.

— Не могу отказать леди. Двум леди, — поправляет он, слыша, как Кери начинает напевать какую-то песенку.

Дочка, конечно, была рада Гранту. Ужин прошёл тепло и даже весело, потом Грант посадил Кери на диван и некоторое время водил руками вокруг неё, будто пытаясь что-то почувствовать. Но возникшая серьёзность на его лице немного настораживает.

Закончив, он отступает от дочки и поворачивается ко мне.

— Нужен сеанс для перекачки магии, ваша дочь очень сильная, леди Ридвон, её резерв наполняется довольно быстро. Но не беспокойтесь, — опережает он меня с ответами. — Это совершенно безвредно, и, конечно, пока она не может управлять ею, пойдёт на пользу.

— Вы с господином Каном вытащили мою дочку из опасности, — тихо, чтобы не слышала Кери, говорю я, — и я полностью доверяюсь вам.

Оставив Кери с магом, я направилась в столовую. Пока проходил сеанс, заварила чай с липой, Грант вошёл в дверь уже через десять минут. Мы сели за чаепитие вдвоём, потому что Кери уснула.

— Благодарю, господин Грант… что не безразличны к состоянию Кери.

— Это пустяки, это малая часть того, что я могу сделать.

Грант за беседой рассказал некоторые столичные новости, и я с удовольствием его послушала. С этой неразберихой, что творилась в моей жизни, я чувствовала себя немного оторванной от мира, даже вспомнилась Габора, которая всегда увлекала меня разговорами. Кстати, её нужно обязательно навестить. Сделаю это после суда.

— Я знаю, что Фоэрт ведёт ваше дело… — делает из фарфоровой чашки глоток маг. — Честно сказать, не хочу осуждать вашего отца, но он поступает с вами, как бы сказать, не совсем честно.

— Вам незачем извиняться, — сжимаю в ладонях свою чашку. — Вы правы, мой отец отдалился от меня, но в этом есть и доля моей вины.

— Думаю, вопрос с наследством уже решён, и остались лишь формальности в виде судебных решений. И не потому, что Фоэрт заведомо выиграет дело, а потому, что вы по праву наследница состояния господина Роу Ридвана, — говорит он и смолкает. — Знаете, какое-то время Фоэрту тоже было непросто…

Поднимаю взгляд.

— Непросто? Что вы имеете в виду?

— Вы ведь не знаете о его прошлом, так? — Грант задерживает на мне взгляд, а потом снова делает глоток, когда слышит моё молчание. — Кажется, я проболтался, — улыбается он, — но надеюсь вы меня не выдадите? У Фоэрта было тяжёлое время в детстве… его мать трагически погибла, а он сам остался на улице.

— Погибла? — ставлю чашку на стол и в недоумении приподнимаю брови. — Госпожа Джолит, насколько я знаю, полна сил.

— Семья Канов его приёмная семья.

Я замираю, усваивая эту… новость.

— Фоэрт у них с тринадцати лет. Думаю, поэтому он взялся за ваше дело, если понимаете, о чём я… Ммм, кстати, вкусный чай.

Грант допил чай, продолжая что-то говорить уже о незначительном, а я думала об услышанном.

Теперь Фоэрт Кан представлялся совсем иначе. Конечно, я была убеждена, что за его вниманием к моей проблеме скрывалась какая-то личная выгода. Я действительно думала, что он пытался затащить меня — мои щёки мгновенно вспыхивают — в постель. Прошлый опыт накладывал свой отпечаток, да и встреча возле публичного дома, намёки… Даже подумать не могла, что это только поверхность. Даже сделалось стыдно за собственные мысли.

После чаепития я, проводив Гранта, вернулась к спящей на диване в зале Кери, вытащив плед, укрыла дочку, присев рядышком, но мысли крутились всё об одном.

Выходит, Паулина Лансет вовсе ему не кузина. Обычная леди, которая почему-то пытается оказаться рядом с ним. Ревность с новой силой ударила в грудь кипятком.

Расправляю складки пледа, склоняюсь, целую малышку и отправляюсь мыть посуду. А заодно и подумать. Но только думать не вышло, скверные мысли лезли в голову: перед глазами Фоэрт Кан и Паулина Лансет, которая томно обвивает его шею и бесстыдно тянется к губам.

Чашка выскальзывает из моих пальцев. Глухой стук, и она раскалывается надвое о кафельный пол. Опускаюсь на корточки и быстро собираю осколки.

— Ссс, — подставляю к губам пораненный палец, чувствуя на языке соль.