Глава 21

Адалин Ридвон

Я ожидала, что так и будет.

Позволила этому случиться, разрешить себе переступить запретную черту, зная, что именно так всё и произойдёт. Почему я не думаю о том, что могла бы действительно наладить свою жизнь с другим мужчиной? Почему я второй раз выбираю его? Второй раз это случается даже не в кровати. Может быть, дело во мне? И отец прав, что я слишком испорчена.

Крепко прикусываю губы, смотря на себя в зеркало. Я встала рано утром, чтобы подготовиться к сложному, решающему мою судьбу дню. В доме стояла уже привычная тишина. Я долго не решалась выходить из комнаты, чтобы не встретиться с Каном. Боже, как же это глупо, избегать его после всего, что между нами было вчера, возле той стеклянной двери. Краска стыда прилила к лицу, я действительно испорчена, раз даже не подумала о том, что нас могли видеть.

Что со мной? Куда пропал мой разум, когда я позволила ему прижать себя к той стеклянной двери?

Но самое ужасное, что я готова была согласиться на его предложение жить с ним. Боже, где моя голова? Слава Богу, хватило рассудка ответить отказом, хотя внутри всё кричало “да!”. Была бы полной дурой. Он хотел — не буду это отрицать — чтобы я была рядом. Но в качестве кого? В качестве той, которую он захочет — приласкает, а захочет и оттолкнёт?

Выдыхаю, сетуя на себя, и опускаю взгляд, задерживая его на футляре с серьгами. Беру его в руки и открываю, смотрю на драгоценности. По телу волна мурашек, когда вспоминаю его слова надеть их, если буду готова…

Это могло бы означать многое, каким будет его взгляд, когда увидит их на мне? Рука тянется к ним, желая сделать это, но я резко захлопываю футляр.

“Нет, Адалин, не делай глупости. Не усложняй и так непростые ситуации”

Торопливо прячу футляр в стол.

Когда в дом три раза позвонили, я поняла, что Кана уже не было в особняке, а потому отправилась открывать. Новая гувернантка, которую нанял Фоэрт Кан, прибыла вовремя, с ней я познакомилась ещё вчера. Госпожа Энн Доран оставила хорошие впечатления о себе после нашей беседы, я прониклась доверием к этой невысокой, с добрыми глазами и собранными в пучок волосами под строгой шляпкой женщине. Кери она тоже понравилась, особенно после её слов, что господин Кан рассказал о девочке много интересного.

И снова тревога прокралась в сердце, дочка — я даже не поняла, в какой момент — привыкает к нему. И чем дальше, тем сильнее. Ругаю себя вдвойне за то, что нахожусь в его владениях.

— Я скоро приеду, малышка, — говорю я дочке. О том, что сегодня важный процесс, Кери знает, мы много об этом с ней разговаривали. Малышка кивает.

— Всё будет холошо. Удачи, мама.

Целую её и покидаю особняк. До судебного отдела добираюсь на машине, лишь потому что боялась опоздать, хоть времени было ещё предостаточно. По дороге морально настраивалась на то, что предстоит встретится с кучей родственников, наверняка отец настоял на десятке свидетелей, об этом и предупреждал Фоэрт.

— О, леди Ридвон, — слышу знакомый голос, как только появляюсь в приёмной. Эстос Вирон вышел мне навстречу. — Добрый день, леди, позвольте вас проводить.

Это большая удача, встретить помощника Кана, хотя думать, что это случайность, глупо, наверняка это приказ господина законника. Как я и думала, людей в отделе было много, особенно шум стоял в судебном зале, множество голосов проносились холодным эхом по коридору, вызывая во мне приступы паники. Но я быстро с ней справлялась, понимая, для чего этого всё и ради чего.

Каждый шаг давался с тяжестью, словно я шла в газовую камеру.

— Нет, нет, леди, пройдемте сюда, — указал в сторону кабинета Вирон, когда я уже направилась в зал. — Пока ещё рано, — пояснил Эстос, открывая передо мной дверь и закрывая за собой, когда неожиданно в коридоре появились люди.

Я чувствовала, что меня в ловушку заманили. В небольшом зале со множеством шкафов находились законники. Они заняты тем, что перекладывали какие-то бумаги, разбирали папки, что-то обсуждали, перебирая документацию. Сердце забилось чаще, когда я обнаружила Кана разговаривающим по телефону. Заметив меня, он немного напрягся, сердито посмотрев на меня, что могло означать позволение приблизиться.

Но я отвела взгляд и прошла в сторону, чтобы не слишком привлекать внимание остальных, только поздно спохватилась. Брошенные в мою сторону взгляды заставляли почувствовать себя крайне неловко. Казалось, будто каждый из них знал, что происходит между мной и их начальником.

Хорошенькое начало.

Он продолжал говорить по телефону, положив кисть на бок, от этой его позы веяло мужественностью и силой, когда он вот так произносит слова и хмурит брови. А потом вдруг делает жест, приказывая всем покинуть зал.

Я отступаю ещё дальше от порога, чувствуя, что сейчас просто сгорю от стыда. И обязательно было всех выпроваживать?

Кан заканчивает разговаривать и с треском кладёт трубку, поворачивается и направляется в мою сторону. Боже, как можно быть таким безупречным! Этот чёрный костюм, белоснежный воротник и манжеты рубашки добавляют сногсшибательной солидности этому мужчине.

Сердце бешено начинает колотится в груди. Я не знаю, куда деваться от этих карих глаз в хищном прищуре, его взгляд скользнул по моему лицу, обжигая кожу, и опустился на шею. Кан поднимает руку и убирает пряди волос с моего плеча. И тут я понимаю, что он пытается увидеть. Те серьги. Он ждал, что я надену их именно сегодня?

Сколько же в нем самоуверенности.

Он склоняется, намереваясь по-хозяйски коснуться моих губ. Я резко отворачиваю лицо, Боже, каким усилием мне это дается, что я едва могу скрыть своё учащённое дыхание. Кан замирает, но я вижу, как его губы улыбаются, будто он и это предвидел.

— И всё-таки, — начинает говорить приглушённо, так что его глубокий голос вызывает дрожь, — моё предложение остаётся в силе.

И почему эти слова заставляют чувствовать так, будто меня поднял в воздух ураган?

— Но ночью тебе действительно нужно было поспать, — добавляет он.

— Хотите сказать, что вы вновь сделали мне одолжение? — вздёргиваю подбородок.

— Предложение, — оборвал он меня на полуслове. — Это может быть предложением, если ты этого… захочешь.

Мы надолго встретились взглядами. На его губах играла искренняя улыбка, заставляя моё сердце встрепенуться в груди, потому что этот мужчина не раздаривал такие улыбки просто так.

Я облизываю губы, чувствуя себя до странного смущенной и по-детски счастливой. Глупое, глупое сердце, оно не играет мне на пользу, вопреки моему разуму, не слушается меня, продолжая горячо стучать в груди.

И вообще у меня сейчас суд, я должна думать об этом, но я растворяюсь в этом безумно горячем взгляде. Ещё недавно я злилась и готова была рвать и метать, а сейчас, словно раскалённый воск, таю в его руках. Я не заметила, как расстояние между моими губами и его сократилось, я сама тянулась к нему, но громкий оповестительный звонок, раздавшийся в коридоре, прерывает примирительный поцелуй. Я лишь слышу, как с губ Кана срывается грубое ругательство.

С моих губ срывается нервный смешок от понимания, насколько он был напряжен. Когда звон обрывается, Кан рывком притягивает меня и впивается в мои губы. Я отвечаю, после буду страшно себя ругать и корить.

— Предлагаю после праздничный ужин, — сжимает мои ягодицы, чуть приподнимает, прижимая к своему паху, давая почувствовать его каменное напряжение. — А после принять совместную ванну, — шепчет в мои пульсирующие от страстного поцелуя губы.

Я не успеваю ответить категоричным возражением, он сплетает свои пальцы с моими и увлекает за собой.

— Идём.

Я хотела много чего сказать и не хотела одновременно. Отказаться от него, поставить жирную точку, сжечь мосты. Это глупо, ведь он… помогает мне, боже, да он столько всего сделал для меня, и самое главное — чего я так стараюсь не замечать в упор — он всегда рядом, начиная с того момента, как вошёл в тот кабинет.

Я запуталась. Хотелось плакать. Но я не могла себе этого позволить.

Мы вышли в коридор, и я всё-таки высвободила свою руку из горячей ладони мага. Лёгкий мандраж охватил тело, когда я увидела, как охрана пропускает последних посетителей в судебный зал.

— Послушай меня, Адалин, — вдруг обхватывает мои плечи Кан и чуть сжимает их, — думай о себе, только не через взгляд твоего отца. Его выводы о тебе это его проблемы, не твои, ты не обязана быть в долгу перед ним. И не обязана быть хорошей, лишь только бы получить его одобрение. Ты имеешь право на свою жизнь, и это право сейчас отстаиваешь, — произносит чётко каждое слово, вызывая сильное сердцебиение. Я киваю, потому что говорить сейчас не могу, не знаю что. — Я буду с тобой рядом, — заключает он, смотрит в глаза так, что в груди становится совсем тесно от сильных чувств.

— Ты поняла меня? — повторяет вопрос, который я слышу лишь со второго раза.

— Да, — срывается с моих губ.

— Хорошо, — Фоэрт ободряюще улыбается мне, и это вселяет какое-то потрясающее чувство уверенности.

Мы входим в зал и проходим с Каном на первые ряды, я стараюсь не смотреть по сторонам, лишь мельком замечаю Магрит, своего отца и много знакомых лиц, друзей и дальних родственников нашей семьи. Все они, конечно, пришли поддержать сторону отца, и вряд ли можно ждать от них доброго слова в мою сторону. Мне становится не по себе, когда слышу перешептывания и косые взгляды.

— Заимела себе любовничка.

— Какая наглость, даже не скрывает, — слышу я.

Как ни странно, эти грубые слова меня не цепляют, наверное, потому что рядом со мной он. И я действительно имею право на свою жизнь и на счастье, вся эта грязь, что лилась со стороны, не что иное, как зависть.

Зал гудел, шуршали одежды, и всё это создавало гул, который эхом разносился по высокому потолку. Как только в зал вошёл судья, все разом смолкли и встали.

Время будто замедлило ход, я погрузилась в происходящее настолько, что не чувствовала ничего, кроме сосредоточенности на процессе. Я видела, как вышел мой отец, его рассказ о наших отношениях был напряжённым, но он в подробностях вылил публике ту нашу давнюю историю. Его глаза, как и прежде, холодны, как и прошлый раз, он не воспринимал меня и смотрел как на пустое место, не испытывал ни капли понимания и сострадания, лишь уверенность в своей правоте. В груди едва всколыхнулась застарелая обида, и тут же она растворилась, когда я осознала одну простую вещь — я больше не хочу от него ожидать чего-то, это его право так поступать, а всё остальное пусть решит закон.

Фоэрт Кан знал это как никто другой. И я доверяла ему.

На смену ему вышла Магрит. И, честно говоря, я была несколько удивлена её сдержанности в выражениях относительно моей порядочности. На неё даже не похоже. И что-то мне подсказывало, что тут не обошлось без влияния моего… адвоката. Который был сейчас рядом со мной и также всё выслушивал спокойно, холодно, безэмоционально. Это состояние спокойствия передавалось каким-то образом и мне.

Когда пришёл мой черёд выступать, я была на удивление полна решимости, я не знаю, что произошло за эти двадцать минут, которые пробыла в этом зале, но у меня будто камень с груди свалился, груз, который лежал на моих плечах все эти пять лет, упал. И я с уверенностью смотрела в будущее, смотрела в глаза всем тем, кто был сейчас в зале, и говорила прямо, честно и искренне… Всё происходило будто не со мной и со мной одновременно, и я только шагнула в это всё, в свою новую жизнь, хоть десятки глаз были устремлены на меня, на лицах я видела маски неприязни и осуждения. Но я не одна, меня пришли поддержать Эварт Грант, Габора со своим мужем, оказывается, Кан выслал им приглашение. И я испытывала глубинное чувство благодарности. Какие могут быть тут ещё сомнения? В нём. В самом главном человеке, который был сейчас здесь.

— Хорошо, леди Ридвон, — заявил судья после воцарившегося недолгого молчания, когда я закончила говорить, — можете возвращаться на своё место. И слово предоставляется Фоэрту Кану, адвокату госпожи Ридвон.

Вобрав в грудь побольше воздуха, я спускаюсь в зал и возвращаюсь, поднимаясь по ступеням, на своё место, в то время как Кан покидает своё. Понимаю, что сейчас самый решающий момент.

Когда он начинает говорить, у меня внутри всё замирает, его голос опускается в самую глубину моей души и, кажется, навсегда там останется. В какой-то момент я понимаю, что важно вовсе не обладание наследством, а важно что-то другое, намного большее, чем обладание чем-либо. Воссоединение семьи, ведь для Кери важны не пустые стены, а — я всё-таки осмеливаюсь об этом подумать — ей важно, чтобы у неё был отец, её родной отец.

В дискуссию рьяно вступает и адвокат моего отца, которого Кан осаждает последними аргументами. Ещё десять минут идёт оспаривание, и конечном итоге последнее слово остается за Каном, что означает несомненную победу. Это подтверждается и недовольным ропотом за моей спиной.

Громкий стук молотком заставляет зал притихнуть.

— Суд уходит на решение! — объявляет судья и поднимается со своего места, беря с собой папку. — Перерыв пятнадцать минут.

Зал пришёл в движение, приглашённые потихоньку начали выходить на короткую паузу.

— Идём, — увлёк меня за собой Фоэрт, и я была рада этому, хотелось немного подышать свежим воздухом.

— Ты молодец, — говорит он мне, кажется, прямо на ухо, но теперь меня это не пугает.

Я хочу ответить, что тут не только моя заслуга, как его отвлекают, едва мы выходим в коридор.

— Я сейчас, жди меня. Эстос, принеси воды леди Ридвон, — бросает он приказ своему помощнику, который тут же оказывается рядом. А Фоэрт покидает коридор.

Мы отходим подальше от вышедшей группы людей.

— Минуточку, леди, — мы останавливаемся возле картины на стене. — Сейчас принесу вам стакан воды.

Эстос отлучается, а перевожу дыхание, смотря в окна, залитые ярким солнечным светом. Пожалуй, сегодня самый лучший день.

Поднимаю взгляд на лестницу, и мои ноги буквально врастают в пол. Я невольно хватаюсь за перила и сжимаю до побеления костяшек.

Тарсон Вильсон усмехается, смотрит в сторону будто невзначай, но направляется ко мне.

Сердце подпрыгивает и начинает колотиться где-то в горле, отдаваясь тяжёлыми ударами в затылке, в глазах темнеет, и я чувствую, как пол уходит из-под ног. Что он тут делает?!

Я смотрю по сторонам, когда мой прошлый кошмар оказывается вот уже совсем рядом. Нас, к счастью, не видно за пологом, но это только пока.

— Как некрасиво, леди, — качает Тарсон головой, — не пригласили на столь знаменательное событие.

— Что вам нужно от меня? — выдавливаю слова через вставший в горле ком.

Кажется, я перестаю дышать, наша последняя встреча была не из приятных. Как и при последней нашей встрече во дворе трактира от Тарсона веет угрозой. Он что-то явно задумал. Ведь он сам сказал не упоминать о нём, а тут явился без предупреждения. Паника накатывает. И вновь смотрю по сторонам, не зная, что делать.

Где же Фоэрт?!

— Что вам нужно? — повторяю вопрос, сжимая похолодевшие пальцы на перилах.

— Знаешь, — прищуривает опасно взгляд, — я тут поразмыслил немного, — поднимает руку и гладит усы, — и кое-что понял, — возвращает на меня взгляд, пригвождая им меня намертво.

Паника сменяется прежним омерзением. Ну уж нет! Меня он не испугает, что бы ни задумал! Теперь нет! Всё уже решено, и я не та наивная девица, которую легко можно запугать. Вздёргиваю подбородок и расправляю плечи.

— С чего вы решили, что мне станут интересны ваши размышления? Впрочем, можете не отвечать, не хочу тратить на это время.

Тарсон приподнимает густую бровь, выказывая явное удивление, но оно быстро исчезает, взгляд мужчины темнеет и теперь зло сверкает исподлобья.

— Возможно, но на самом деле я пришёл, чтобы тебе сделать одно огромное одолжение.

— Что? Вы о чём?

— Слушай меня внимательно, как только ты переступишь порог этого здания, ты лишишься своей дочери, Кери, так ведь её зовут?

Сердце, кажется, пропустило удар и заморозилось.

— Что? Что вы с ней сделали? Где она?! — дёргаюсь я, но не могу сделать и шага, охваченная ужасом.

— Я — ничего. И не суетись ты, сейчас она там, где ты её оставила. Мне она не сдалась, поверь. Я говорю сейчас об органах опеки. Кто-то подал на тебя заявление о том, что ты не справляешься с воспитанием ребёнка. Твой любовник ещё об этом не знает, — усмехается криво. — Что? Разрушил твои грёзы по поводу него? — едко усмехается. — О твоей дочери узнали, что у неё магия, и единственное решение, которое спасёт тебя сейчас, это разрешить признать моё… предложение. Крайне выгодное для тебя, — выплёвывает с брезгливостью.

— Вы с ума сошли? — цежу сквозь зубы, а у самой всё сжимается внутри, я не понимаю, о чём он, мне нужно срочно найти Фоэрта. Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но Тарсон перехватывает моё запястье и дёргает грубо назад, колет острым как кинжал взглядом.

— Послушай меня, ты… — рычит сквозь зубы. — Думаешь, он признает твоего ребёнка? Он до сих пор этого не сделал, ты ему не нужна, ни ты, ни твой ребёнок, единственное, что ему нужно, это то, что у тебя находится между ног. А я… буду честным с тобой, помогу тебе, если поделишься со мной своим… наследством. Хотя, поверь мне, мог бы получить это другим способом, — липкий взгляд скользнул вниз, по моей шее и груди, меня едва не вывернуло наизнанку, в голове стояли полный кавардак и душащая злость.

— Пусти! — шиплю и выдёргиваю из его железной хватки руку.

— Что здесь происходит? — голос Эстоса раздается сбоку, спасая меня от этого ядовитого скорпиона в лице Тарсона Вилсона.

Но это нисколько не мешает ему гадко и самоуверенно ухмыляться, будто он думает, что я поверила ему.

— Вот увидишь, когда придёт ответственный момент, он развернётся и уйдёт. И это произойдёт прямо здесь. Я готов поспорить на это.

Тарсон отступил и, оторвав от меня пристальный взгляд, направился вдоль по коридору к залу суда. Я видела, как на него все оборачиваются и начинают что-то активно обсуждать.

— Зачем он пришёл? — судорожно выдохнула я.

— Не могу знать, леди, — отвечает Эстос, протягивая мне стакан воды. — Его не было в списке, — хмурит брови. — Я предупрежу господина Кана.

Эстос снова исчез, а я пронаблюдала, как Вилсон вошёл в зал, сделала глоток, потом ещё и ещё, смачивая горло.

Ерунда какая-то, на что он рассчитывает? Впрочем, как и в прошлый раз, так и сейчас, он решил поживиться моим состоянием, чтобы обогатить своих любовниц. Как только узнал, что оно может оказаться моим, сразу прибежал.

“Только не надейся, ты и близко ко мне не подступишь”.

Очередной звонок, оповещает о сборе, отвлёк, я не стала дожидаться, пока все войдут, и с горделиво поднятой головой прошла на своё место, хотя стоило дождаться Фоэрта, но он, видимо, занят важными вопросами.

Впрочем, долго ждать не пришлось Кан появился рядом, касаясь своим тёплым дыханием моего виска.

— Всё в порядке? — задаёт вопрос. Эстос всё-таки успел его предупредить.

— Да, — улыбаюсь, но выходит напряжённо.

Я смотрю в зал, как люди проходили и располагались на своих местах, и среди них теперь Тарсон Вилсон. Он не сводит с меня своего пристального взгляда, его лицо против света, но я чётко разглядела кривую холодную ухмылку.

— Не обращай внимания, — советует Фоэрт и смотрит на дорогие наручные часы, — процесс уже скоро закончится. И мы скоро покинем этот зал, — смотрит так проникновенно-хищно, что у меня мурашки по коже.

Мне действительно незачем волноваться, Фоэрт рядом, а Вилсон очередной раз не упускает случая помешать мне.

Я выдыхаю.

Зал поднимается, когда входит судья. Он раскрывает папку и начинает читать решение. Меня охватывает жуткое волнения. Чувствую, как Кан накрывает мои похолодевшие пальцы своей горячей ладонью, чуть сжимает, утешая меня, мы стоим рядом достаточно близко, и никто не мог видеть этого жеста, как же это было потрясающе, прятать наш секрет у всех на виду.

Я отвлеклась и пришла в себя в тот момент, как судья уже зачитал решение.

— Суд постановил удовлетворить заведенное дело в отношении семьи Ридвон, по законному завещанию, составленному Роу Ридвоном, немедленно вернуть Адалин Ридвон…

И дальше длинный перечень на выполнение решений со стороны моего отца. Я чувствовала, как внутри меня разливается что-то такое горячее и всеобъемлющее… благодарность ему. Фоэрту Кану.

Судья просит заключить решение, и Кан проходит к трибуне, говорит чётко все требования от моего имени, которые я писала в своём заявлении. Я вижу, как помрачнел чернее мутного озера отец, как сжались челюсти Магрит, а взгляд преисполнился ненавистью.

Судья берётся за молоток, чтобы закончить этот процесс.

— Есть ли те, у кого ещё есть претензии? — озвучивает последний вопрос.

Я слышу тихий шёпот, но никто не решается говорить. Я облегчённо выдыхаю.

— Господин судья, — раздаётся голос будто гром в тишине, Тарсон Вилсон поднимается со своего места. — У меня есть претензия.

Все, кто присутствовал в зале, поворачиваются и смотрят с удивлением на него. Я испуганно хлопаю ресницами. Какая ещё претензия?

— Представьтесь, — требует судья.

— Я Тарсон Вилсон, — бросает на меня небрежный взгляд, — бывший жених леди Адалин Ридвон, её отец, Гастор Ридвон, может это подтвердить.

— Подтверждаю! — тут же подает голос мой отец.

На миг повисло молчание.

— Вы знаете, ваша честь… — начинает говорить Тарсон, и нехорошее предчувствие холодит мне живот.

В дверь входит, пропущенный охранником, один из законников. Он молча проходит в зал торопливым шагом, но никто не обращает на него внимания, потому что Тарсон продолжает говорить:

— Ваша честь! Вы знаете, кто это женщина? Она совершает преступление — отнимает возможность быть рядом с МОИМ ребёнком!

Что? Мои брови взметнулись вверх. Я машинально оборачиваюсь и смотрю на Кана, будто испугавшись чего-то. Но его отвлекает тот вошедший законник, он что-то говорит ему, слишком далеко, чтобы услышать, что именно.

— Господин судья, я хочу, чтобы моя дочь росла в любви не только материнской, но и в отцовской, — продолжает изливать речь Вилсон, — она столько лет обманывала меня, скрывала и сейчас, хочет держать меня на расстоянии от моей дочери! Я так хотел ребёнка, хотел, чтобы эта женщина стала моей женой, но она сбежала.

Да что он вообще говорит, Боже!

Тарсон наигранно сжимает челюсти, показывая лживые эмоции, но это, к сожалению, понимаю только я.

Снова давящее невыносимое молчание со стороны Фоэрта, я в замешательстве смотрю на него и вижу, как его лицо стало неузнаваемым, как побелели скулы, а взгляд будто устремился внутрь. Он смотрит на меня, но будто сквозь меня. И молчит, сжимая до побеления костяшек края трибуны. Меня накрывает холодная волна страха, паники и растерянности, хочу понять, что с ним, почему молчит? Это ужасно пугает меня, я будто в пропасть падаю.

В следующий момент происходит то, что окончательно выводит меня из строя — Кан шагает с порога и идёт к лестнице. Я замираю, когда он останавливается возле меня и чуть склоняется к моему уху.

— Мы разберёмся… с этим потом, — шепчет.

— Господин адвокат, — поворачиваю лицо к нему, — разве вы не слышали, что говорил Вилсон? — горло сдавливает, и слова даются с трудом.

— Мне… — сглатывает напряжённо, — мне сейчас нужно идти, извини…

Что?? Идти, но куда? Я ничего не понимаю.

— Фоэрт, это… это нельзя так оставить, т-ты же понимаешь?! — срывается с моих губ его имя.

— Я сказал, что разберусь позже, — шикнул сквозь зубы, грубо обрывая, заставляя меня замереть и смолкнуть.

Господин законник тяжело выдыхает и отступает, уходит прочь по лестнице, оставляя меня одну в зале.

Меня бросает в холод, так что хочется поежиться, чувствую, как в спину и затылок въедаются язвительные, полные злорадства и насмешки взгляды.

— Вы всё высказали, господин Вилсон? — спрашивает судья, прерывая затянувшуюся паузу.

Я болезненно вздрагиваю и возвращаю замутнённый взгляд на судью, не в силах пошевелиться и не в силах возразить, ведь, очевидно, он даёт на это время. Но все слова куда-то теряются, как и мысли и чувства, проваливаются в какую-то чёрную яму.

— Да, ваша честь, у меня всё, я прошу, помогите разрешить эту сложную ситуацию, — торжественно и будто с ликованием завершает Тарсон.

Судья на короткое время задумывается.

Я оборачиваюсь на дверь, устремляя взгляд в спину Кана, и немею, когда вижу в дверях… Паулину Лансет. Вижу будто в замедленном движении, как она преграждает ему путь, что-то говорит, а в следующий миг её маленькая ладонь ложится на его плечо, скользит к шее и гладит, она притягивает его к себе за шею слишком… слишком тесно и… обнимает. Кан выпрямляется, но даже не пытается оттолкнуть Паулину, он чуть поворачивает голову… Но господин маг так и не обернулся, пошёл прочь вместе с Лансет.

Вдох-выдох.

Внутри меня взрывается разъедающая ревность, которая опаляет будто соляной кислотой мои лёгкие и не даёт дышать. В глазах темнеет.

Резко отворачиваюсь, чувствуя, как меня трясёт, поджимаю дрожащие губы, но не могу держать себя в руках, меня будто оглушает.

— Это не относится к данному делу, господин Вилсон, — сурово заключает судья, продолжая процесс, — но вы можете подать на признание отцовства в суд. Вам пойдут навстречу. А леди, — поворачивается в мою сторону, — леди Ридвон стоит хорошенько обдумать этот момент.

Сердце в груди бешено стучит, оглушает гулкими ударами. Грохот молотка завершает судебный процесс.

Облизываю пересохшие губы и смотрю перед собой, не слыша, как люди неохотно покидают зал, бросая в мою сторону насмехающиеся взгляды.

— Ну, убедилась теперь? Ты ему и даром не сдалась, — хрипит смехом Тарсон. — Теперь жди меня, скоро я буду часто приходить к тебе в… гости.

Я не отвечаю, не смотрю ему в глаза, потому что знаю, что увижу в них.

Тарсон уходит. Я прикрываю веки, чувствуя, как подкатывает тошнота, сжимаю губы, сглатывая горечь. Я не чувствую радости, она похоронена под тяжестью мутного осадка покинутости и обмана, который оставил Фоэрт Кан. Я не смогла возразить, сказать, что Тарсон не имеет никакого отношения к моей дочери.

Боже. Моргаю часто, чтобы прийти в себя.

На смену досаде приходит стыд. Это отрезвляет. Нужно немедленно уйти отсюда, покинуть это помещение.

Резко разворачиваюсь и почти бегу из зала, только слышу, как гулко стучат каблуки, проходя мимо охраны, мимо своего отца и Магрит, я вижу их смазанным пятном, оставшимся позади, но до слуха с запозданием долетают обрывки острых слов.

— Какой позор.

— Я вам сочувствую, господин Гастор, у вас ужасно распутная дочь.

— Она не стоит называться вашей дочерью.

— Она не достойна носить имя Ридвонов.

Я сбегаю с лестницы, на пути появляются законники, но никого из тех, кто был рядом с Каном. И самого мага нигде не видно. Да и не нужно. Не хочу его видеть. Никогда не хочу с ним больше сталкиваться! Пусть исчезнет из моей жизни. Навсегда!

— Адалин! — я вздрагиваю, а по телу прокатывается волна холода.

Останавливаюсь у входа и медленно оборачиваюсь, ко мне направляется Эварт Грант. Его ведь не было на суде.

— Добрый день, леди Ридвон, спешу вас поздравить, — широко улыбается. — А почему вы одна, где Фоэрт, он занят? Я должен был вас встретить. Мы договаривались. Что случилось? Вы очень бледны, вам плохо?

Перед глазами возникает образ Фоэрта Кана. “Вам плохо?” — отдаётся эхом по всему телу.

Зажмуриваюсь и мотаю головой. Не хочу. Не хочу больше о нём думать. Слышать. И знать.

— Извините, мне нужно идти, — хрипло произношу, разворачиваюсь и иду прочь, оставляя в недоумении мага.

Яркий свет бьёт по глазам, когда я выхожу на улицу, я щурюсь и ищу свободный экипаж, буквально бегу к нему. Хочу спрятаться, просто быть одна, чтобы меня никто не видел, чтобы отгородиться от этой грязи, которая лилась в мою сторону в зале суда, отгородиться это этого унижения и позора. Я не смогла защитить себя, очистить свои имя. И, кажется, всё только ухудшилось.

Проговариваю кучеру адрес, я не думаю о том, что мне сейчас придётся вернуться в особняк Кана, я надеюсь, что его там не встречу. Да и наверняка он занят сейчас Паулиной Лансет, которая ждала его в коридоре. Может, он к ней отлучался во время судебного процесса, может, это всё подстроено, но для чего? Зачем? Я не понимаю? Зачем ему я? Зачем эта помощь и внимания? Ради чего, чтобы он вот так оставил меня? Сначала воспользовался и снова исчез из моей жизни. Как это похоже на него. А чего же я ещё ждала?

Мысли причиняли боль, меня всё ещё лихорадило, бросало то жар, то в холод. Как бы я ни отгораживалась, а обида и разочарование только росли. Мне не следовало ему доверять, не следовало полагаться на него, так открыто разговаривать и ждать. Мне ничего этого не следовало делать, но я нарушила все свои запреты и принципы. И обожглась. Только теперь ещё больнее.

В Вигфор я доезжаю не так быстро, в обеденное время на дорогах много машин и экипажей. Но всё-таки добираюсь до особняка. Расплатившись, выхожу и вбираю в себя больше воздуха. Автомобиля Кана не видно, а значит, господин адвокат сейчас где-то в другом месте.

Вхожу в дом и застаю гувернантку на кухне вместе с Кери.

— Вы вернулись, леди, — приветствует она, встречая меня в дверях.

— Да, госпожа Доран.

— Вы как раз вовремя, я приготовила обед.

— Немного раньше вышло, поэтому уже можете быть свободны, — не пытаюсь даже скрыть, что уже не нуждаюсь в её услугах, но женщина понимающе кивает.

Я отдаю ей плату и провожаю.

— Мама, как всё плошло? — спрашивает Кери, когда Энн Доран покидает особняк. От глаз малышки, конечно, не скрыть моего жуткого состояния, как бы я ни старалась.

— Мы выиграли, милая, теперь у нас будет свой дом, совсем скоро мы в него переедем. Сейчас я просто немного устала.

— А госполдин закольник, где он?

Втягиваю воздуха в грудь, которая тут же тяжелеет.

— Господин Кан, он занят… у него важные дела на работе, которая ещё не закончилась. Ммм, как вкусно пахнет, — растягиваю губы в улыбке. — Пойдём есть, я проголодалась, да и ты, наверное, тоже, — отвлекаю дочку от упоминания Фоэрта.

Конечно, есть я не хотела, кусок не лез в горло. Я думала о том, как объяснить Кери, что нам нужно собирать вещи, но в итоге молча принялась складывать сначала одежду потом скарб.

— Мы куда то собираемся? — смотрит Кери на раскрытые чемоданы.

— Да. Господин Кан сейчас сильно будет занят, мы не будем ему мешать… — сдавленно проговариваю я, но неожиданно глазам становится горячо.

Кери молчит, я вижу, как её взгляд потухает, как сникают плечи. Она молча, без лишних вопросов начинает помогать мне, но по виду ясно, как она огорчилась. Видно, что не хочет уезжать. А внутри меня будто метель вьюжит. Это я виновата во всём, не нужно было здесь оставаться ни под каким предлогом.

В сборах ловлю себя на том, что смотрю на часы и не сильно спешу. Боже, я действительно чего-то жду. Жду, что Фоэрт Кан сейчас войдёт в дом и всё объяснит. Скажет, что это всё недоразумение и у него действительно были какие-то веские причины так поступить. Самое ужасное, что я оправдывала его внутри себя. Он не сделал ничего предосудительного, я понимаю, что он приложил много усилий, что дом стал моим. Что я стала полноценной хозяйкой усадьбы Ридвон с этого дня. Но почему мне кажется, что он не сделал самого главного? Даже пусть бы мы сотню раз проиграли, но он…

Мне незачем на него обижаться. Я никто для него, придумала всякую ерунду, сильно размечталась. Поделом мне. Не научилась в первый раз, теперь получай.

Собрав чемоданы, я воспользовалась телефоном в кабинете, чтобы быстро найти комнату по объявлению. Того жалования, что мне заплатил хозяин этого дома, хватит на три месяца проживания в снятой комнате, но этого не потребуется.

За приличную плату договориться оказалось намного проще, хозяин комнаты был вежлив, не то что те, кому я платила копейки, где запрещали по вечерам жечь свет и лить горячую воду.

Кладу трубку и вздрагиваю, когда телефон сразу же начинает звонить. Я сглатываю и сжимаю в озябших пальцах складки платья, слыша, как телефон разрывается. Хочу взять, но зачем? Это ведь не мой дом, а Кана нет.

Встаю и покидаю кабинет.

Но, как никогда прежде, телефон звонил ещё несколько раз, обычно он молчал, видимо, кто-то очень хотел слышать хозяина дома.

Мы вышли из особняка, когда машина подъехала к воротам. Заперев дверь, я сжала в ладони ключ, который казался таким холодным, тяжёлым, как застывший свинец. Я передам его через Эстоса, но это уже потом.

— Идём, родная, — сжимаю ладошку Кери, и мы сходим с крыльца.