Глава 9

Дима несколько минут так и стоит, не шелохнувшись, и смотрит на входную дверь. Теплый след от поцелуя все еще тлеет на щеке, перед глазами сияет широкая белозубая улыбка Ксюши, а в ушах шумит: «Твоя компания? Нет, не нужна». И ей тоже. Хотя это, наверное, хорошо. Ксю и без того неплохо справляется, говорит вполне логичные вещи, да и ее реакции на контроль от членов семьи скорее естественны, чем деструктивны. Свобода, независимость, желание принимать решения самостоятельно. Глупо винить ее за это. Она взрослеет, хочет жить своей жизнью, разбирается в себе и собственных чувствах. Она хотя бы что-то чувствует. Уже повезло.

Мытька толкает ногу Димы, упершись лбом в щиколотку. Зимин опускает голову и беззвучно вздыхает:

– Ты ведь уже ел.

Кот отвечает протестующим мяуканьем, и хозяин сдается. Идет на кухню, накладывает в миску порцию корма и садится за стол, наблюдая за трапезой любимца. Мытька быстро расправляется с угощением, а после влезает к Диме на колени, громко замурчав.

– Да-да, всегда пожалуйста, – говорит Зимин, почесывая пушистую шерстку.

Минуты тянутся одна за другой. Дима плавно водит рукой и погружается в отрешенный транс. У Зимина есть всего два состояния: быть нужным и быть ненужным. В первом он полон энергии и сил, эмоционален, включен в жизнь на максимум – и плевать, что не в свою, – а во втором отправляется в тишину многогранного зеркального зала, где заперто его сознание. Он подходит к каждой из стен, вглядываясь в отражающую поверхность, испещренную мелкими трещинами и сколами, но ничего не видит, ничего не ощущает.

Когда-то в одной из граней отражалась мама: ее боль, печаль, страхи и переживания. После смерти отца Дима должен был стать главной опорой, и он стал. Беспроблемный ребенок: спокойный, рассудительный и самостоятельный. Он безошибочно чувствовал настроение матери, понимал, когда нужно обнять покрепче, а когда оставить в покое. Ничего не просил, ни о чем не спрашивал, а когда она оправилась и встретила отчима, то ее отражение исчезло. Теперь у нее новая семья, любящий муж, двое сыновей. Дима мысленно проходит к следующей грани. Еще одно пустое зеркало, где раньше появлялся лик лучшего друга. Именно через него Дима чувствовал мир бо́льшую часть времени, через него жил и понимал, что делать дальше. Только теперь и здесь ничего нет. Саша выбрал свой путь и уверенно движется вперед: работа, свадьба, ребенок на подходе.

И так по кругу: десятки зеркал, принадлежавших людям, которые наполняли существование Зимина смыслом. Кто-то задерживался всего на пять минут, а кто-то на месяцы и дольше, но в конечном итоге они все уходили. Получали что хотели: разговор по душам, совет, смех, иллюзию близости или одобрения, а потом исчезали или были вынуждены исчезнуть, как в случае с Аленой. Дима не может дать ей желаемое, а значит, бессмысленно оставаться рядом, это должен быть кто-то другой. Он точно не знает, отчего это работает именно так. Не понимает, почему не может увидеть в одном из зеркал только себя. Его эмоции, его желания и мечты спрятаны где-то, а возможно, их и вовсе не существует. По крайней мере, сейчас он не может вспомнить ничего подобного. Все, что у него есть, – рефлексы и нужды окружающих. Попросили – сделал. Заболели – облегчил боль. Потерялись – указал возможные варианты путей. Загрустили – развеселил. Сомневаются – выслушал. Это все, на что он способен. Ни единого решения, принятого для себя, только потребности других.

Мытька, наластившись, спрыгивает на пол и выходит из комнаты, оставляя Диму одного. Он тихо хмыкает, глядя, как пушистый хвост исчезает за поворотом, и разминает затекшую шею. Последние месяцы он все чаще чувствует себя уставшим – и физически, и морально. Даже дышать иногда тяжело, не говоря уже о подъемах по утрам, работе и других бытовых вещах. Дима замер в своем опустевшем зазеркалье, в пожирающей тишине и беспомощности по отношению к собственной жизни. Можно, конечно, вернуть Алену и дальше играть в отражение Морева, но сколько еще он продержится без такой важной детали, как искреннее желание быть там, где он есть? Зимин точно знает, как имитировать нормальную жизнь. Но что, если зеркало треснет окончательно в самый ответственный момент, лишив Диму возможности отражать так точно, как только возможно? Испортить жизнь Алене безразличием и отрешенностью? Нет, слишком опасно.

«Не усугубляй» – главное кредо Зимина, что не позволило разнести к чертям его одинокое зазеркалье и остаться там под завалами бездыханным холодным ничем.

Через несколько часов одиночество становится невыносимым. Оно заставляет Диму вглядываться в пустоту внутри себя все пристальнее, задает вопросы, ответов на которые нет. Все равно что умножать бездну на бесконечность. Это напоминает ему год после смерти Миши. Год в страхе за Сашу. Год в забвении, бо́льшую часть которого Дима даже не помнит, потому что все дни были похожи друг на друга, а действия повторялись по инерции. Бессмысленные, безнадежные, как будто чужие. Зимин не выдерживает и хватает телефон. Список контактов огромен, но ни одно из имен не вызывает отклика сердца, поэтому приходится выбирать головой.

– Привет, Дим! Что-то срочное? – звучит из динамика веселый голос соседки на фоне звонкого женского смеха и музыки.

– Привет, Ксень. Нет, ничего такого. Просто хотел узнать, как ты, но уже слышу, что веселишься. Не буду отвлекать.

– Да, я на дне рождения подруги. Он, кстати, тоже здесь.

– Если нужна будет помощь…

– Вряд ли. Мы вроде как помирились.

– Да? Здорово. Рад за тебя.

– Спасибо, Дим. Правда. За все.

– Всегда пожалуйста. Хорошего вечера.

– И тебе. Да иду я! Сейчас! – кричит Ксюша. – Ну все, мне пора. Пока!

Вот и еще одно зеркало опустело. Это не больно и не радостно, не грустно и не весело – безразлично. Наименования контактов мелькают на экране, буквы смазываются, сливаясь в полосы. Последнее имя – Яна. Дима не помнит, кто это, но все равно звонит.

– Алло? – настороженно отвечает девушка.

– Привет, – произносит Зимин.

– Привет. Это кто?

– Извините. Наверное, номером ошибся.

Дима сбрасывает звонок и откладывает телефон в сторону. Будь это кто-то другой, не он сам, а кто угодно, выход нашелся бы легко. Зимин отвез бы этого человека куда-то или предложил заняться чем-то приятным. Мог бы что-то придумать, но… Что можно придумать для того, кто ничего не хочет? Тело просит неопределенных действий, требует непонятного движения. Убежать, забыться, исчезнуть. Отрешенность бурлит и кипит, перевоплощаясь в страх: не за себя – за них, за тех, кто останется. Они будут жалеть, страдать и печалиться.

Нельзя. Терпи. Это тебе плевать, но не им. Ради них. Ради их спокойствия. Ты должен. Обязан.

* * *

Ночной Ростов-на-Дону, веселая молодежь, долбящая музыка и взмокшая кожа. Маршрут, выстроенный Женькой, оказывается не самым удобным, и все же он неплох: четыре бара, три клуба. Мы прогуливаемся пешком, пару раз берем такси и нигде не задерживаемся дольше часа. Фомушкина держит обещание: меняет образ очаровательной кошечки на маску недоступной стервы и не вступает в прямой диалог ни с кем, кроме охранников и барменов. Благодаря этому мы успешно сохраняем концентрацию внимания лишь на беспечной болтовне, танцах и коктейлях, от которых горят щеки и кружится голова. Мышцы звенят, в голове приятная пустота – хорошо! Не нужно думать, переживать. Только слушать музыку и растворяться в моменте непринадлежности никому и ничему.

– Ну и что это?! – слышится рядом громкое недовольное рычание.

Поворачиваю голову, вглядываясь в полумрак. Перед Женькой стоит паренек с растрепанными пшеничными волосами, в расстегнутой рубашке и прижимает ладони Фомушкиной к своей обнаженной груди.

– А что?! Не нравится?! – нагло спрашивает он.

Цветные огоньки отражаются в прозрачных стеклах его очков и вплетаются в черные волосы подруги. Рядом с ними пританцовывает еще один парень, который, заметив мой взгляд на парочку, собирается подобраться ближе. Черт, все-таки попались! А все ведь так хорошо шло…

– Представь себе! – Женька грубо отталкивает нахала, но тот лишь улыбается и подходит снова.

– Да ладно тебе! Давай потанцуем!

– Нет!

– Это значит да?!

– Это значит нет! Тут полно девчонок, поищи тех, у кого овуляция!

– Кажется, уже нашел!

– Сейчас потеряешься!

– Жень! – Хватаю подругу за плечо, и она разжимает руки, которыми успела вцепиться в воротник чужой рубашки. – Время вышло! Нам пора!

Покидаем заведение, не оглядываясь, и отходим подальше от клуба, потому что снаружи так же шумно и тесно. Воздух тяжелый, ни намека на ветерок. Городские огни сдерживают светящимся щитом небесную черноту, но, несмотря ни на что, летняя ночь кажется волшебной, отпускающей, освобождающей, укрывающей и ведущей.

– Извини, – бормочет Женька, грациозно балансируя на высоких каблуках, и достает из сумочки пачку сигарет. – Он мне знакомого напомнил, я случайно засмотрелась…

Все ночные приключения начинаются именно с этого – со взгляда. Парни воспринимают его как сигнал к действию, разрешение и одобрение. Это не всегда плохо, но не сегодня и не тогда, когда кое-кто не может отличить прямой отказ от кокетства. Идиотский стереотип о том, что женское «нет» означает «да», доставляет слишком много проблем. Еще повезло, что я успела вывести Женьку прежде, чем она по-настоящему взбесилась. Очков тот бедолага точно лишился бы, а может, и еще чего ценного.

– Из намеченного маршрута что-то осталось? – спрашиваю я, проверяя время на дисплее мобильного: начало третьего.

– «Мед» на Красноармейской. Частичка дома, – хихикает Женька. – Поедем или ты уже устала?

– Я в норме.

– Тогда вызываю такси.

Недолгая поездка, милый пожилой таксист, желающий нам отлично провести время, очередной фейс-контроль – и вот мы снова в движущейся массе. Повсюду дым, синий и розовый свет делает обстановку мультяшной, словно на жизнь наложили пресет, который делает ее ярче и красочнее. Теряю счет времени, не замечаю лиц.

– Выпьем?! – спрашивает Женька.

– Давай! Но это последняя порция, мне уже хватит!

Пробираемся к бару, и я прилипаю к полу. Фомушкина останавливается вместе со мной и непонимающе оглядывается, крепче стискивая мои пальцы. Всего секунду смотрю на нее, а после снова вперед. Внутри что-то переворачивается, от магии беззаботного веселья не остается и следа. Зимин сидит у барной стойки лицом к танцполу. Его ноги широко расставлены, а между ними танцует темноволосая девушка в белом платье со спущенными плечами. Ее руки на его шее, он выводит пальцами круги на ее бедре, заставляя легкую расклешенную юбку покачиваться.

– Кто там? – спрашивает Фомушкина, вставая передо мной, чтобы я могла спрятаться. – Судя по ужасу на твоему лице…

Киваю и продолжаю следить за Димой, выглядывая из-за плеча подруги. Он улыбается спутнице, запрокинув голову, позволяет гладить себя по щекам и притягивает ее ближе, ухватив за талию. У меня нет никакого права на злость, но она здесь. Нет права на ревность, но и эта дама тут как тут. Картина, разворачивающаяся перед глазами, моментально выбивает из колеи. Они не целуются, всего лишь переговариваются, только от этого не легче. Если ему все равно с кем, то почему это не я? Почему он ни разу не смотрел так на меня?

– Хочешь уйти? – слышу еще один вопрос подруги, но не соображаю, что нужно ответить.

Смотрю на Женьку. Челюсть дрожит от напряжения, подошва кед все еще приклеена к полу. Фомушкина обходит меня и становится за спиной, опустив подбородок на мое левое плечо.

– Ксю, если бы это был фильм… Что бы ты кричала сейчас, тыча пальцем в экран?

Подружка Зимина отвлекается, потянувшись за бокалом. Вижу лицо Димы, и наши взгляды встречаются. Всполохи неонового света, музыка, люди вокруг – ничего больше не имеет смысла. Его глаза без единой искры, губы без намека на улыбку. Он равнодушно отворачивается, и у меня жжет в горле. И это все? Не узнал? Или сделал вид, что не узнал? Что это с ним? Все ли в порядке?

– Сейчас вернусь, – бросаю Женьке и делаю шаг, а за ним еще и еще, пока не добираюсь до цели.

Смотрю на Зимина в упор, открываю рот, но понятия не имею, что сказать. Он медленно моргает, пряча глаза, облизывает губы и тоже молчит. Так и будет притворяться, что меня здесь нет?

– Ты что-то хотела?! – У кого нет проблем с речевым аппаратом, так это у подружки Зимина. – Эй! Какие-то проблемы?!

Приподнимаю подбородок. Девушка хлопает пушистыми ресницами и встряхивает головой, как бы намекая, что мне стоит объясниться или еще лучше – поскорее отвалить. А она красивая, еще и не из робких. Хороший выбор, Зимин. Ты себе не изменяешь.

– Не ожидала тебя здесь увидеть! – произношу я, напрягая голосовые связки, и снова смотрю на Диму, руки которого сползают по бокам девушки и расслабленно повисают вдоль длинных ножек барного стула.

– Вы знакомы?! – вновь вклинивается подружка. – Дим, кто это?!

Моя грудь дрожит от нервного смеха. Не тороплюсь с ответом, ведь вопрос задан не мне. И он по-своему хорош. Такой же обнадеживающий и вместе с этим ядовитый, как бокал с терпким красным вином неизвестного происхождения: после глотка может стать лучше, а может, и хуже, но мне до последнего хочется надеяться на первое. Кто я, Зимин? Давай. Скажи! Брось очередную кость моей голодной безответной любви. Или добей ее. Сделай хоть что-то! Все равно, что именно, если это ты.

– Дима, ты ее знаешь?! – уже без той ослепительной уверенности спрашивает подружка, но Зимин словно и не слышит ее вовсе.

Он выглядит потерянным и замкнутым. Не совсем понимаю, в чем соль, но с ним определенно что-то не так. Неявная вспышка, как случайная искра, пробуждает защитные инстинкты. И я не о себе волнуюсь. Что происходит? Он так сильно пьян?

– Я его жена! – мой голос тверд, такой непоколебимости и воинственности во мне никогда не было и в помине. – Может, оставишь нас?!

– Чего-о-о?! – с сомнением тянет подружка, покосившись на Зимина, но тот ее игнорирует. – А знаете, мне это на хрен не нужно!

Она пихает Диму в плечо и уходит, и я забываю о ней в тот же миг. Делаю крошечный шаг вперед, пытаясь поймать взгляд Димы, но он упрямо продолжает его отводить.

– Ты в норме?! – спрашиваю, наклоняясь ближе. – Дим! Слышишь?! Ты…

Ладонь скользит по талии за спину, давит на поясницу, и я с трудом умудряюсь устоять на ногах, вцепившись в каменные плечи. Дима упирается лбом в мою ключицу, горячее дыхание с легкостью проникает через плотную ткань корсета и касается груди.

– Дим, – мягче зову я.

Хватка Зимина становится еще крепче, беспокойство прошибает нешуточной дрожью. Он прячется от меня. Себя прячет. Какого черта?

– Зимин! – прикрикиваю строго.

– Ммм? – мычит он, и вибрация его голоса ощущается внутри тела, вытесняя ощутимые колебания музыкальных басов.

– Тебе плохо?!

Дима мотает головой, его волосы щекочут кожу. Ладонь ползет выше вдоль моего позвоночника, пальцы обхватывают шею. Я почти падаю, а Дима ловко выпрямляется и прижимается своей щекой к моей:

– Я не собирался следить за тобой и портить вечер. Это случайно вышло. Сейчас я уйду отсюда, ладно? А ты продолжишь веселиться.

Он аккуратно отталкивает меня и слезает со стула, все еще ни разу не посмотрев в глаза. Растерянность дезориентирует, в мыслях сумбур, а в носу странный запах – не его. Дима неспешно уходит. Ловлю на себе взгляд Женьки, что стоит неподалеку, и перевожу его для себя как «Чего ждем?». Большего и не надо.

Бросаюсь следом, но это непросто. Танцпол битком, летают руки, волосы, мерцают вспышки света. Кое-как добираюсь до выхода, выскакиваю на улицу и верчу головой.

– Потеряла кого-то? – спрашивает незнакомый тип, собираясь приобнять меня, и тут же получает увесистый шлепок по предплечью. – Эй! Ты охренела?!

– Скройся! – хлестко отвечает Женька, и тот брезгливо морщится, отступая.

Снова осматриваюсь, решив не тратить время на глупые разборки. Время наверняка уже перевалило за три часа ночи, вменяемых осталось немного. Иду вдоль дороги и наконец-то вижу его. Зимин стоит ко мне спиной перед компанией парней, и чем ближе я подхожу, тем медленнее шагаю и больше напрягаюсь.

– А чья это вина?! А?! – надрывается короткостриженый бугай, напоминающий бульдога: его щеки трясутся, а мелкий приплюснутый нос будто вдавлен в череп. – Это все из-за тебя!

Женька задевает мое плечо, встав рядом, и негромко произносит:

– Посмотрим или поучаствуем?

– Пока посмотрим, – отзываюсь глухо.

– И что теперь, Игореш? – устало спрашивает Зимин и прячет руки в карманы свободных джинсов.

– Она беременна, долбаный ты придурок!

– От меня?

Бульдог дергается как от удара, а после яростно цедит:

– От меня! Но она собирается сделать аборт. И вот это уже из-за тебя. Ты ей мозги запудрил, а потом выбросил. Появился хер пойми откуда и… Она была еще не готова!

Дима бесстрашно делает шаг вперед, вытянув шею, и отвечает так тихо, что не разобрать. Бульдог действует незамедлительно, точно услышав властное «фас»: заносит руку и бьет в челюсть. Тьма застилает взгляд, страх мешает дышать, но тело движется само собой: бездумно вклиниваюсь между Зиминым, чудом устоявшим на ногах, и озлобленным бульдогом.

– Ты еще кто? – бросает он мне.

– Жена моя, – хрипло посмеивается Зимин, и со стороны раздаются удивленные переговоры.

– Да хоть мать! Свали отсюда!

– А может, лучше ты?! – Женьке, как, впрочем, и всегда, не нужны приглашения. – Этот мальчик наш. Найдите себе другого.

Щеки бульдога дрожат, взгляд мечется от Женьки ко мне. Кажется, мы неслабо его удивили.

– Игореш, давай мы с тобой потом поговорим. Не будем расстраивать девочек. – Зимин подходит ко мне со спины и обнимает поперек живота. – Идет?

– На хер иди! – выплевывает он, кивает друзьям и уводит их за собой.

Не знаю, кто сегодня на нашей стороне: Бог, сам дьявол или госпожа удача, но готова поблагодарить каждого из них. Собираюсь развернуться, только Дима крепче прижимает меня к себе, не позволяя. Оглядываюсь и снова вижу лишь профиль.

– Мое почтение. Женя, верно? – обращается Зимин к Фомушкиной.

– Она самая! – Недовольные нотки в голосе подруги заставляют меня насторожиться.

Они таращатся друг на друга несколько секунд, словно ведут немой диалог, а после Женька открывает сумочку и отступает.

– Ну поболтайте, что ли. Я буду неподалеку.

– Не стоит. Забирай ее, и возвращайтесь.

– Нет! – протестую я и вырываюсь из тисков, сбросив с себя руки Димы.

Женька идет назад к клубу, запрокидывает голову и выдыхает в небо дым, а Зимин убирает руки в карманы, глядя под ноги.

– Ксю, я…

– Помолчи! – Тянусь к его лицу и осторожно касаюсь кончиками пальцев щеки, разглядывая место удара. – Сильно болит?

– Вообще нет. Он промазал.

– Он попал! Нужен лед или…

Дима вдруг перехватывает мою ладонь и с силой прижимает к щеке. Его глаза закрыты, веки кажутся покрасневшими и чуть припухшими.

– Посмотри на меня, – прошу я.

– Ксю…

– Глаза открой!

Он подчиняется, и я ошарашенно втягиваю носом воздух. Зрачки расширены, белки красные, и снова в нос бьет этот неприятный запах.

– Ты что… Ты…

– Попался, – сознается он.

– Боже, Зимин… Ты-ы-ы… Какого черта? Алкашка больше не вставляет?!

– От нее только хуже.

– А от этой дряни?

– Еще хуже, но потом.

Каждый его ответ – сквозная рана. А этот ровный безэмоциональный тон – плевок прямо в душу. Ничего знакомого, ничего родного. Это кто-то другой.

– Что теперь? Сдашь меня? – презрительно усмехается Дима.

– Зачем? – мой голос становится тонким и жалким, а дыхание таким тяжелым, что хрустят ребра.

Дима беспечно пожимает плечами, выпускает мою ладонь из своей руки и весело прищуривается:

– Попробуешь напиться так, чтобы забыть и об этом? Помнится, навык такой у тебя имеется.

– Чего? – переспрашиваю, нахмурившись.

– Да так, – отмахивается он, намереваясь меня обойти. – Просто забудь все это и отрывайся. Я поехал.

– Куда?! – Преграждаю ему дорогу.

– Домой, Ксю. Домой. – Он по-свойски ерошит мне волосы, как пятилетней, и направляется вниз по улице.

Беспомощно приоткрываю рот. Женька тут же оказывается рядом и стреляет окурком мне за спину.

– И это твой идеальный Морозный?

– Мой – идеальный, а кто это… Я не знаю.

Проматываю мысленно весь диалог, и меня прошибает очередной волной паники.

– Он сказал: я поехал. Неужели? Жень!

– Плохая идея, – серьезно заявляет подруга. – Лучше его сейчас не трогать. Он большой мальчик, справится.

– Но я…

– Ты от меня одобрения ждешь? Свое мнение я высказала. Решение за тобой.

– А ты пойдешь со мной?

– Это не моя война.

Несколько секунд уходит на размышления. Мысли липкие и тонкие, как паутина. Их много, слишком много. И все какие-то невнятные.

– Я не могу его так оставить.

– Тогда беги, – произносит Фомушкина. – Дай знать, когда все будет улажено.

– Конечно. – Порывисто обнимаю подругу и действительно бегу в ту сторону, куда ушел Дима.

Под подошвами неровная плитка тротуара, нервы завязаны на тысячи узлов, а волосы хлещут плетьми по открытой спине. Вижу впереди свет зажегшихся фар, слышу рокот мотора мотоцикла. Дима задом выезжает с парковочного места и пропускает едущие мимо машины. Не придумываю ничего лучше, чем с разбега запрыгнуть на пассажирское место, хватаю Зимина за плечо и усаживаюсь.

– Что за номер?! – раздраженно спрашивает Дима, обернувшись.

Визор его шлема опущен, но это и неважно, учитывая обстоятельства. Мне необязательно видеть его лицо, чтобы понимать, в каком он состоянии.

– Цирковой! Ты ведь себя как шут ведешь. Я соответствую.

– Слезай давай!

– Запросто. Припаркуйся, отдай мне ключи, и тогда я слезу.

Ответом мне становится яростное рычание мотора, легкий рывок заставляет покачнуться.

– Слезай! – жестче повторяет Зимин, и я чувствую, как напрягаются и набухают мышцы на его спине.

– Дим, – зову, поубавив гонор, – давай лучше на такси. Серьезно. Не нужно, это опасно.

– Я не буду с тобой торговаться. Последний шанс. Или слезай, или…

Оборачиваю руки вокруг его торса, не дослушав. Не знаю, на что надеюсь. Наверное, уже ни на что, но второй из возможных вариантов куда хуже первого. Неведение, ожидание. Я с ума сойду. Не отпущу одного никуда, даже на тот свет. Я этого не вынесу.

Дима выжимает ручку газа, скорость пронзает тело колючками, ветер забивает нос и заставляет жмуриться изо всех сил. Прячу лицо, уткнувшись в лопатку Зимина, свист стоит в ушах. Это совсем не похоже на поездку со Славой. Страх, как чудовище, живущее в старом сундуке, медленно выбирается наружу и обретает голос. Смеется, разбрасываясь жуткими заявлениями. Пророчески описывает трагическое будущее, рассказывает об ужасном прошлом. Когда это случилось? Как давно? Из-за чего? Два образа Зимина – знакомый надежный и новый безрассудный – никак не сопоставляются друг с другом, один полностью исключает другой. Так который настоящий? Откуда второй?

Не знаю, сколько проходит времени. Я не решаюсь открыть глаза, потому что не хочу видеть ни один из опасных маневров. Льну к спине Димы, повторяя каждый его наклон в точности, словно срастаясь, и жду, когда все закончится. Глотаю слезы, полные концентрированного адреналина. Гул автомобилей, гудки, остающиеся позади, шорох колес. Поворот. Еще один. Рывок. Быстрее, быстрее, еще быстрее. Фантомные боли приходят в тело, за ушами трещит. Мне хочется кричать, вопить что есть силы, но я скованна. Привязана к парню, которого совсем не понимаю, но не могу ненавидеть даже сейчас. У всех бывают плохие дни, плохие недели, месяцы. Это ничего не значит и ни на что не влияет. Разовый случай, исключение, а не правило. Все ошибаются, это не новость. Но как же трудно поверить, что человек, которого ты считал эталоном правильности, тоже может свернуть на кривую дорожку.

Мотоцикл замедляет ход, и я наконец-то могу сделать вдох. Разлепляю ресницы и смотрю на знакомые многоэтажки и подъезды. Дима паркуется, глушит мотор и не без труда расцепляет мои руки на своем животе. Ладони касается что-то прохладное. Сжимаю пальцы и забираю ключ. Рыдания клокочут у меня в груди, пузырятся в горле, как закипающая жижа из самого страшного, что я только могла представить, но приходится терпеть и держаться.

Спускаюсь с байка. Ноги и руки едва слушаются, неуправляемые, словно и не мои вовсе. Упираюсь ладонями в колени, согнувшись, и перед глазами появляются кроссовки Димы.

– Тебе что, – сипло выдавливаю я, вскинув голову, – жить надоело?

Вопрос риторический, но ответ есть, и он убивает моментально – неявный, беззвучный. Он читается истощением на когда-то здоровом и веселом лице. Нет! Пожалуйста! Это мне просто кажется. Должно быть объяснение: проблемы на работе, неполадки с бывшей – что угодно. То, что пройдет само собой, заживет и затянется.

– Идем домой, – говорит Дима, его голос звучит непривычно.

Несколько минут в молчании. Восемь этажей вверх, больше полусотни шагов, как по канату над бездной. Язык разбухает и прилипает к небу. За спиной закрывается дверь, связка ключей со звоном приземляется на тумбочку. Дима обходит меня и шагает на кухню. Кладу ключ от мотоцикла, стягиваю кеды и плетусь следом за Зиминым, все еще саморучно привязанная к нему. Мытьки нигде не видно, только Дима стоит у распахнутого холодильника и пьет сок прямо из коробки.

– Сильно испугалась? – спрашивает он.

– Что случилось, Дим? – задаю свой вопрос.

Он запрокидывает голову и снова пьет. Долго. Томительно долго. Опускает коробку, вытирает тыльной стороной ладони рот и убирает сок в холодильник, который был единственным источником света в комнате, не считая тусклого сияния за окнами.

– Просто плохой день, – отвечает Зимин со вздохом. Он такой разбитый, что мне становится дурно.

– И часто у тебя бывают подобные дни?

– Как у всех.

– А как у всех?

– Ксю, что ты хочешь от меня? Покаяния? Сожалений? Обещаний, что я больше так не буду? – Он упирается в кухонную столешницу и горбится, глядя на меня исподлобья. – Я не просил тебя вмешиваться, могла бы спокойно тусить дальше.

– Ты издеваешься?

– Нет, это ты издеваешься, мелкая лицемерка. Забыла уже, что сама здесь делаешь?

– Это не…

– Не одно и то же? Да ну? – злобно усмехается он.

Мотаю головой. Не хочу верить. Это не Дима! Вместо него говорит другое: злость, дурь, обида.

– Перестань, Дим, я тебя ни в чем не обвиняю. Плохой день? Пусть так. Я просто… Ты не… Ты не такой. Я знаю.

Его безумная улыбка рубит мою уже без того слабую и побитую надежду на бесчисленное количество мелких кусочков. Оцепенение как перед выстрелом в упор – не увернуться.

– Знаешь? Серьезно? – нагло смеется он. – А какой я, Ксю? Мм? Хороший сын? Друг? Брат? Парень? Лучшая версия своего отца для матери? Лучшая версия Саши для вас и него самого? Лучший парень для девчонок, которых разочаровали или обидели те, кого они на самом деле любили? О-о-о да-а-а… Я был лучшим. Всегда был тем, кого вы хотите видеть, в ком нуждаетесь, но ни разу, ни единой секунды я не был собой. А хочешь услышать самое забавное? Я понятия не имею, как это. Кто я? Что из себя представляю без желания не навредить или усугубить? Без постоянной тревоги и страха, что сделаю хуже. Без мыслей обо всех, кроме себя самого. А все потому, что нет меня, и уже давно. Ты не можешь меня знать. Никто не может. Я уже прыгнул, просто все еще не упал.

Не уверена, что стою. Ощущения из тела исчезают, эмоции притупляются. Дима прикрывает глаза и отталкивается от столешницы, отодвигает меня с прохода и проходит мимо. Перебираю услышанные слова, острые как осколки и тяжелые как гири. Надежда мертва, никакая магия ее не воскресит. Мы упустили. Упустили еще одного. Как у него получилось скрываться так долго? Как он смог спрятать всех демонов? Сколько их? Кто-то еще в курсе? Хоть кто-то?

Разворачиваюсь, словно в бреду, иду к спальне Димы и вхожу в комнату. Он лежит на кровати, отвернувшись к стене и даже не потрудившись снять одежду. По стенам ползают уродливые тени, в открытое настежь окно шепчет сонный и уставший город: «Плохо. Все очень плохо». Подступаю ближе и забираюсь в постель. Ложусь рядом с Димой и прижимаюсь лбом к его спине, тихо заплакав.

– Прости меня, – хрипло говорит он, переворачиваясь. – Умоляю, прости. Ты не должна была это слышать.

Тянусь к нему, и он, ни мгновения не помедлив, обнимает меня. Сухими губами прижимаюсь к его шее, нащупав бешеный пульс.

– Мне так жаль. Это все неправда, Ксю. Не верь, ладно? Просто ерунда, я не в себе. Сам не понимаю, что несу.

Чушь. Он впервые был честным. Никакой сцены, декораций, образов. Только он один. И я понятия не имею, что с этим делать. Что я вообще могу? Если спасательный круг помогает утопающим, то кто помогает непригодному для работы спасательному кругу?

– Дим…

– Да?

– Можно я сегодня посплю с тобой?

– Конечно, – ласково отвечает он, и вот этому я не верю уже ни на йоту: он пытается меня успокоить, задобрить. Ничего нового.

– Дышать нечем, – произношу прерывисто. Зимин собирается отстраниться, но я не отпускаю. – Нет. Не из-за этого. Корсет. Помоги снять.

Дима на ощупь находит завязки на моей спине и ослабляет их, затем вытаскивает ленту полностью и приподнимается, чтобы стянуть с себя футболку. Бросаю корсет на пол, не смущаясь и не думая ни о чем. Это неважно, не сейчас. Дима одевает меня в свою футболку, стягивает брюки и сам избавляется от джинсов. Укладываемся лицом друг к другу и снова обнимаемся, будто только так можем удержать нечто ценное и еще живое. Ледяные руки теснее прижимают меня к груди, внутри которой бьется испуганное раненое сердце.

– Ксю…

– Спи, Дим. Просто засыпай. Мы оба устали. Нужно поспать.