Глава 10

Ночь почти на исходе. Если присмотреться, то можно увидеть, как медленно светлеет небо, лишенное звезд из-за городских огней. Женя бросает косой взгляд на вход в клуб, докуривая очередную сигарету, и разворачивается, прогулочным шагом удаляясь по улице. Желания возвращаться в людское месиво нет, глупый подвиг Моревой подпортил настроение. Женька не осуждает подругу, не имеет такой привычки, но, думая о ней, делает печальный вывод. Только это чужой выбор, чужие жизнь и предпочтения. Фомушкина уже давно научилась разрешать окружающим делать то, что они хотят, ведь другого и не дано.

Невозможно повлиять на кого-то в полной мере: уговорить, переубедить, направить или исправить. Это обман, видимость желаемого. Все решения принимаются из принципа «Я хочу», даже если человек это опровергает или не понимает. Ксюша, например, пытается увериться, что не хочет ранить Дениса ради него самого, хотя на самом деле она хочет быть хорошей ради себя. Старшие Моревы считают, что не хотят для своего ребенка сложностей, но по-настоящему они хотят элементарного спокойствия. Бабушка Жени старательно показывает, что не хочет потерять сына, а в реальности хочет лишь сочувствия, жалости и похвалы за свои труды и страдания. Отец Жени не хочет жить в трезвом рассудке, потому что сломлен, но на деле он хочет убежать от реальности, ведь, чтобы сделать ее хотя бы терпимой, придется приложить усилия. Существуют ли другие варианты разрешения этих ситуаций? Конечно, существуют, но люди выбирают то, что хотят, прикрывая истинные желания и слабости обстоятельствами, трудностью жизни и ожиданиями других людей. Ксюша может бросить Дэна за пару минут, но тогда ей придется столкнуться с его злобой и обидой. Неприятно. Старшие Моревы могут дать дочери больше пространства, но в этом случае им придется в одиночку справляться со своими страхами и тревогой. Трудно. Бабушка Жени могла бы давно отпустить руку сына, позволив ему решать проблемы самостоятельно, но, если он не справится, обвинения посыпятся на ее седую голову. Обидно. Отец Жени мог бы попытаться хоть раз ухватиться покрепче за спасательную соломинку, протянутую матерью, но зачем напрягаться? И таких примеров масса. Порой людям нужен не выход, не рука помощи, не совет и не свет фонаря во тьме – им нужно решение, принятое только из собственного «хочу»: хочу жить лучше; хочу быть здоровым; хочу быть умным, богатым, успешным, счастливым. И если это решение искреннее, в нем уже достаточно силы для первого рывка. Сладкие речи об общности и важности поддержки, о теории веника, где десять прутиков невозможно сломить, конечно, бодрят, но по-настоящему единственный человек, сопровождающий тебя на протяжении всей жизни, ты сам. И если этого мало, то новости неутешительные.

Женька запрокидывает голову, глядя ввысь. Она хорошо помнит самое важное из своих решений, самое сильное и неудержимое. Это тоже было глубокой летней ночью, незадолго до рассвета. Через пару недель ей должно было исполниться восемнадцать, школа была позади, а аттестат, наполненный сплошь тройками, уже на руках. Сельскохозяйственные поля недалеко от крохотного села в Республике Адыгея казались бескрайними, одиночество всеобъемлющим. Она приехала на бабушкином старом велосипеде к телевизионной вышке и, легко миновав неубедительные ограждения, влезла на самый верх. Воздух был теплым, слезы горячими. Мысли буйными, а ненависть к каждой живой частичке вокруг такой жгучей, что шипела кожа. За полгода до этого Женька уже пыталась покончить с собой, но тогда это был истерический крик о помощи, а не твердое намерение умереть. Лезвия доисторической бритвы отца, запах плесени и хозяйственного мыла в ванной комнате. Удушающий страх и едва уловимый проблеск надежды, что все изменится. Фомушкина хотела напугать отца и достучаться до бабушки. Хотела, чтобы они заметили ее и вспомнили: она всего лишь ребенок, требующий заботы, внимания, жаждущий помощи и поддержки, а не заслуживающий одних упреков и тумаков. Дело было сделано, как только со двора донесся хлопок тяжелой железной калитки и захрустел снег на неочищенной дорожке, ведущей к дому. Боль шокировала, но, увидев глаза родителя, полные беспомощного ужаса, Женька почувствовала себя лучше. Три секунды, ровно три на то, чтобы поверить в несокрушимую родственную связь, а после разочароваться и разорвать ее навсегда. Отец выхватил лезвие, размахивал им и кричал, нещадно вспарывая кожу на груди, плечах и предплечьях дочери, пока она пыталась защищаться. Слов было много, и каждое осело в ранах, что позже затянулись и превратились в шрамы. Женю выходила бабушка, не зря столько лет медсестрой проработала в местной больнице, но ничего не изменилось. Отец пил, бил, пропадал и появлялся, чтобы отоспаться и начать все по новой. Бабушка причитала, терпела, лечила синяки внучки и умоляла ее никому не рассказывать, понять и простить. Женя ненавидела все: жестоких родных, безразличных знакомых, бесперспективное село. Саму жизнь. Пустую, отвратительную и темную, как пыль на дне лужи. И на той вышке с твердым решением все закончить в полном одиночестве она пыталась представить, что будет дальше. Воображала боль сломанных костей, если ей не повезет умереть мгновенно, горестный вой бабушки, перешептывания соседей, отца, получающего новую уважительную причину для запоя, и вдруг осознала, что это совсем не то, чего она хочет на самом деле. Если ее не станет, это ничего не изменит. Не послужит ни уроком, ни наказанием для тех, кто сделал ее жизнь невыносимой. Отцу плевать, да и бабушка наверняка будет носить траур лишь на людях, чтобы не упасть в их глазах еще ниже и получить еще одну порцию сочувствия. Тело Жени похолодело, пот выступил на коже, затушив все ощущения. Мысли стали ясными, а разводы облаков на розовеющем небе четкими. «Зачем умирать назло, если назло можно жить?» – подумала Фомушкина, спустилась с вышки, вернулась домой, собрала вещи и уехала первым автобусом в Краснодар.

Оглядевшись, Женька понимает, что прогулка по воспоминаниям завела ее в незнакомое место. Приходится открыть карту, чтобы сориентироваться, и мобильный тут же учтиво сообщает, что остался всего один процент заряда аккумулятора. Палец скользит по экрану, мелькают названия улиц, предприятий, магазинов и увеселительных заведений. Одно из них и привлекает внимание – «По душам». Не так уж и далеко, три квартала вверх, два вправо. Если поторопиться, можно успеть к закрытию. Фомушкина ускоряет шаг, каблуки босоножек стучат по тротуару. Пальцы тянутся к вороту платья и по привычке находят один из выпуклых шрамов. Нельзя избавиться от прошлого, оно уже случилось, но вот будущее не определено, а значит, есть шанс все перекрыть. Так же как татуировки Жени скрывают шрамы, ее поступки и решения укрывают боль и страх юности. Теперь никто не может ее обидеть, предать или бросить. Никто не может похвастаться властью над ее жизнью. Никого и никогда она больше не подпустит так близко в духовном смысле, чтобы захотеть удержать. И каждый раз, подтверждая эту установку действиями, она чувствует себя сильнее. Жаль только, что не чище, но это не то чтобы сильно ее волнует.

Вот уже виднеется знакомое пустое крыльцо. Женя взбегает по ступеням и смело дергает дверь бара, но она заперта. Фомушкина разочарованно фыркает и, недолго думая, а если точнее, вообще не думая, принимается тарабанить по дверному полотну, не жалея сил. Проходит минута, две. Надежда на приятное завершение вечера уже угасает, как со стороны вдруг раздается недовольной голос, от звука которого Женя мигом расплывается в улыбке:

– Не видишь, закрыто. Ты слепая или тупая?

Женька отшатывается от двери и поворачивает голову. Всего в паре метров от входа стоит знакомый бармен, одетый во все черное.

– Привет, Максимка, – весело произносит она и пружинистым шагом спускается по ступеням на тротуар, – у меня к тебе дело. Очень важное.

– Ко мне? – недоверчиво переспрашивает он.

Фомушкина подбирается ближе, беззастенчиво рассматривая парня. Колючий и злобный, как ежик, не раз попадавший в руки дурным детям с их мерзкими играми. Но в то же время резкий и самодовольный. Видимо, бывал не только в роли ежа, но и хулигана. Отличный вариант на одну ночь. Такие обычно не липнут, слишком гордые.

– К тебе, – повторяет она, остановившись напротив. – Срочно нужен секс на пляже, только без песка и соленой воды.

– Ты в себе? Я же сказал, бар закрыт.

Женя насмешливо выгибает брови, а Максим сконфуженно отводит взгляд, только сейчас поняв прозрачность намека.

– Имелся в виду не коктейль, да?

– Не он.

– Скажи честно, ты больная? Справка есть?

– А что, боишься заразиться? Так мы с презервативом. А безумие воздушно-капельным не передается, не переживай.

Она смело смотрит на него. Обнажает сиюминутные желания и дает понять, что не шутит. Максим оторопело моргает. За два года работы в баре он повидал немало необычных и странных гостей. Были и девушки, подобные этой, но ни от одной не исходило такого сокрушительного напора и непоколебимой уверенности. И это бесит его ровно настолько, насколько и будоражит.

– У тебя уже кто-то есть? – спрашивает Женя, не теряя боевого настроя.

– Тебя это смущает? – Максим решает играть по ее правилам, только не ту роль, которую она ему подобрала.

– Меня? Главное, чтобы это смущало тебя.

– А как же хер твой цветочный?

– Если ты про Ромашку, то я вернула его жене в целости и сохранности.

Максим задумчиво кивает и делает шаг вперед, встав почти вплотную к Жене. Поднимает руку, легонько касается темных волос, словно поправляя, и немного склоняет голову, потянувшись к лицу девушки. Вдыхает аромат сладких духов, табачного дыма, алкоголя и терпкой безрассудности, что буквально олицетворяет летние ночи. Губы в туманящей разум близости, тонкие пальцы ложатся на крепкое плечо, длинные ресницы дрожат от тяжести.

– А тот вариант, – шепчет Максим, – что я не хочу тебя трахать, не рассматриваем?

– Почему же? – также тихо отвечает Женя, даже не шелохнувшись.

Они замирают еще на одно мгновение. Всего мгновение борьбы темпераментов. Максим ощущает, как сгусток лавы стекает по горлу, как напрягаются мышцы живота в звенящем возбуждении, а Женя легонько прижимается к его груди, проводит пальцами под воротником рубашки и отступает, глухо стукнув каблуком по асфальту.

– Мое дело предложить, – сладко говорит она и пожимает плечами, разворачиваясь. – Не хочешь – как хочешь.

Максим смотрит ей вслед, стиснув зубы. Уверенная походка, соблазнительное тело в маленьком черном платье. Своенравная девушка, упрямая и смелая. Только идиот отказался бы от такого подарка, а Макс себя таковым не считает. У нее, похоже, и правда беда с головой, этот и предыдущий их диалог только подтверждают диагноз, но это отчего-то не пугает, а заводит еще сильнее. Увлекает и манит. Что еще она может выкинуть? О чем рассказать? Какие трюки показать?

– Эй, ненормальная! – окликает Максим.

Фомушкина оглядывается и молчит, преспокойно ожидая продолжения.

– Зовут тебя как? – спрашивает бармен, догоняя ее.

– Ненормальная подойдет. – Женя берет его под руку и позволяет вести себя дальше по тротуару. – Далеко живешь?

– Нет. Минут семь пешком.

– Повезло.

– Уверена? Вдруг я еще больше болен, чем ты?

– Значит… повеселимся на славу! – бесстрашно заявляет Женька, крепче сжимая руку Максима. Он усмехается и забывает об усталости, о которой только и думал еще пять минут назад.

* * *

Плотнее укутываюсь в легкое одеяло и втягиваю носом прохладный воздух. Сознание медленно проясняется, и я резко открываю глаза, осматриваясь. Дверь в спальню закрыта, над ней тихонько гудит работающий кондиционер. Переворачиваюсь на спину, глядя на вторую половину кровати – пусто. Только полоса солнечного света, пробившаяся через щель задернутых штор, лежит на подушке. Похоже, Дима очень старался обеспечить мне долгий и крепкий сон.

Выбираюсь из постели и отправляюсь на поиски Зимина. В прихожей никого, но ключи Димы валяются на полке у входной двери, значит, и он сам должен быть дома. На всякий случай заглядываю в ванную, затем в гостиную и только после открываю дверь кухни. Она залита желтым теплым светом, аромат сладкого теста витает в воздухе. Дима в одних шортах стоит у плиты, переворачивая тонкий блин в сковороде, рядом глубокая миска и раскрытая пачка муки.

– Уже проснулась? – бодро говорит Зимин и добродушно улыбается. – Доброе утро. Точнее, уже обед. Давай умывайся, будем завтракать.

Тихонько выдыхаю, желудок жжет, а в носу щиплет. Дима выглядит так же, как раньше. Согревающий и ласковый, как весеннее солнышко, легкий, как ветерок вечером знойного дня. И мне очень хочется верить, что все настоящее, что это и есть он, беззаботный, сильный и смелый. Тот, кем я могу восхищаться и кого тайком любить, баюкая несбыточную надежду. Замечаю темное пятно на его скуле – след удара: события предыдущей ночи проявляются все отчетливей.

«Я уже прыгнул, просто еще не упал».

Дима снимает блин со сковороды и укладывает его поверх уже приличной стопки на плоской тарелке. Выключает плиту и разворачивается ко мне лицом, скорчив комичную виноватую гримасу.

– Ксю, послушай, насчет вчерашнего… Мне жаль. Правда. Не бери в голову. Я в полном порядке. И я готов поклясться, что больше…

Зажмуриваюсь и до боли стискиваю челюсти. Не могу больше смотреть этот спектакль. Дима сейчас скажет что нужно, подберет успокаивающие слова, лишь бы я отстала. Мы это уже проходили, правда, Саша – ужасный актер, а вот Дима…

– Не прокатит, да? – этот тон, начисто лишенный эмоций, пробегает током по венам.

Смотрю на Зимина, сбросившего с себя сценический костюм и избавившегося от грима. Ему в спину бьют золотистые лучи послеобеденного солнца, но сам он будто покрыт серой тенью. Что мне сделать? Какой шаг правильный? Уж мне ли не знать, каково это, когда насильно лезут в душу, когда тебя вынуждают выкручиваться и постоянно лгать.

– Тебе будет легче, если я притворюсь, что ничего не было? – спрашиваю я.

– Какой в этом смысл, если мы оба будем знать, что ты всего лишь притворяешься? – сухо отзывается он.

– Могу сказать тебе то же самое.

– Справедливо. – Он переводит взгляд на плиту и покусывает щеку изнутри, отчего мышцы на его лице подрагивают. – Есть будешь? Блины должны быть вкусными.

– Мне нужно в душ…

– Иди. Я никуда не денусь.

Коротко киваю и ухожу в ванную. Быстро принимаю душ и, обернувшись полотенцем, направляюсь в гостиную, чтобы переодеться. Натягиваю чистое белье, тонкие пижамные шорты и косо смотрю на футболку Дениса. Недолго раздумывая, комкаю ее и запихиваю в дальний угол сумки. Мытька, развалившийся на диване, внимательно наблюдает за мной и, кажется, по кошачьи ухмыляется. Потом отворачивается и укладывает голову на аристократически сложенные лапы, как бы намекая: «Разбирайтесь. Я не помешаю». Прижимаю полотенце к обнаженной груди, иду в спальню Димы и беру из ровной стопки одежды на полке шкафа одну из футболок. Надеваю ее, словно облачаясь в доспехи, и возвращаюсь на кухню.

Балкон закрыт. Оставляю дверь в прихожую распахнутой, чтобы кондиционер нагнал и сюда немного прохлады. Дима сидит за накрытым столом: стопка румяных блинов, сметана, варенье, сгущенка, две чашки черного кофе. Еще вчера утром я, наверное, растаяла бы от счастья, но теперь… Пир во время чумы.

Усаживаюсь рядом с Димой, кража одежды не остается для него незамеченной.

– Надеюсь, ты не против? – говорю я, потянувшись за кофе.

– Нет. Бери все, что захочешь.

– Только отстань от меня?

– Только не нужно… – Дима проводит ладонью по лицу, видимо, пытаясь подобрать те самые правильные слова.

И я решаю ему помочь:

– …не нужно волноваться о тебе, потому что ты в порядке. А если и нет, то все под контролем. Сам разберешься, без сопливых. Правильно?

– А у тебя неплохо получается.

– Еще бы.

Делаю несколько глотков кофе. Беру первый блин и окунаю его в сгущенку, второй съедаю со сметаной, а третий с вареньем. Вкусно. Правда вкусно. Только сам Дима не притрагивается даже к чашке с кофе.

– Можешь спрашивать, – наконец произносит он.

– О чем?

– Обо всем.

– Зачем? Я примерно понимаю, что ты мне скажешь.

– Вот именно. Ты сейчас сама все додумаешь, и эта история будет казаться хуже, чем есть на самом деле.

Вполне возможно. Вероятно, я уже начала делать это: предположения, выводы, прогнозы. Самое худшее и неутешительное – все собрала. Только смысла в этом немного. Ровно то, о чем вчера в сердцах кричал Дима, он делает и сейчас: пытается успокоить меня, дать то, что нужно только мне, а ему это никак не поможет. Ставлю чашку на стол и поворачиваюсь к Диме, а он поглядывает на меня с новым, но уже как будто понятным равнодушием. Я точно знаю, что всеми любимая схема, которую используют и мои родители – причинение добра, – работает с большой погрешностью. Вскрыть, выдавить, залезть поглубже и все вычистить – через сопротивление, без согласия и разрешения.

– Я не буду пытать тебя, Дим. Не стану скрывать, то, каким я увидела тебя вчера, да и сегодня… то, что ты сказал, пугает, – сбивчиво говорю я, но бросаю все силы, чтобы донести суть. – Я волнуюсь о тебе, потому что ты… ты мне не чужой. И если я могу чем-то помочь или хотя бы просто выслушать то, о чем тебе хочется поговорить, пожалуйста, скажи. Даже Диме Зимину нужен свой Дима Зимин. Почему бы мне не попробовать стать им для тебя? Ты ведь правда был лучшим и остаешься им, если постоянно переживал из-за наших проблем больше, чем из-за своих. И я хотела бы вернуть тебе…

– Никто мне ничего не должен, – глухо отрезает Дима, и по интонации невозможно разгадать его отношение к моим словам.

– Ты не можешь забрать у меня чувство благодарности к тебе.

Зимин поджимает губы, его грудь поднимается и опадает чуточку быстрее.

– Но если тебе это не нужно, – продолжаю несмело, – я не стану лезть. Очень постараюсь, по крайней мере. Не могу обещать, что прекращу думать об этом и переживать, чтобы не лгать так откровенно, но честно попытаюсь, потому что последнее, чего мне хочется, так это оставаться крестом на твоей шее, еще одной чужой проблемой, которую приходится решать за свой счет.

Дима молчит. Не знаю, хорошо это или плохо, но твердо намереваюсь не предпринимать больше никаких активных действий. Зимину нужно передохнуть – от сцены, притворства, мыслей о других. Побыть просто собой, даже если Зимин сегодняшний – серая тень знакомого мне парня. Температура в комнате падает на пару градусов. Встаю из-за стола и убираю посуду.

– Спасибо за завтрак.

Мою тарелки и убираю на кухне. Кормлю Мытьку, который сегодня ведет себя удивительно тихо и смирно, а Дима продолжает сидеть перед полной чашкой с кофе, который уже давно остыл. Вытираю руки небольшим полотенцем и оглядываюсь, прежде чем выйти из комнаты.

– Я собираюсь дальше «Хауса» смотреть. Если захочешь, присоединяйся.

Ответа не жду. Сразу ухожу в гостиную, прихватив из прихожей рюкзак. Включаю телевизор и рандомную серию сериала, а сама достаю телефон и пишу Женьке, только подруга не отвечает ни через пять минут, ни через десять. Звоню. Телефон выключен. Этого еще не хватало! Потираю пальцами напряженный лоб, со стороны звучит тихое мяуканье.

– Ну ты-то чего? – обращаюсь к коту, и тот осторожно забирается ко мне на колени. Сворачивается клубочком и принимается мурчать и дрожать, точно вибромассажер.

Слабо усмехаюсь, легонько поглаживая кота по спине. Нежность Мытьки сродни чуду, но сейчас его внимание очень приятно. Не зря я кормила его все эти дни.

Проходит, наверное, около тридцати минут, прежде чем на пороге комнаты появляется Зимин. Он несмело проходит внутрь, будто здесь в гостях, и смотрит на Мытьку. Берет его на руки и перекладывает на диван, а сам занимает место кота, устроив голову у меня на бедрах.

– Тут все в шерсти, – произношу я.

– Не страшно, – отмахивается он. – Кого лечат?

– Ммм… – Таращусь в телевизионный экран, стараясь вспомнить сюжет. – Карликов вроде.

– Ясно. – Дима обхватывает мою ногу и ерзает, устраиваясь удобнее.

Тихонько вздыхаю. Слышу глухой стук: это Мытька спрыгивает с дивана и покидает комнату, оставив нас с Димой наедине. Не знала, что он такой чуткий. Возвращаюсь к сериалу и, не отдавая себе отчета, принимаюсь гладить Диму по плечу и спине, будто он действительно еще один грустный кот, живущий в этом доме. Досматриваем серию в молчании, за ней пролетает еще парочка, и тут Дима переворачивается на спину. Опускаю голову, карие глаза впиваются в мои.

– Хочешь выпить? – спрашивает Зимин.

– Безалкогольного пива? – иронично уточняю я.

– Нет, чего-нибудь алкогольного.

– Предлагаешь напиться?

– Я не буду, только ты.

– И зачем? Собираешься напоить меня, чтобы я все забыла?

– Не думаю, что получится, но немного анестезии не помешает.

– Для чего? Для лоботомии? – Мне самой эта шутка не кажется смешной, а вот Дима на удивление улыбается.

С ужасом понимаю, в какой опасной ловушке оказалась. После вчерашнего каждый жест и каждое слово Димы попадают под сомнение, и это все равно что общение слепого с немым.

– Ну так что? – Дима поднимает руку и нажимает указательным пальцем на кончик моего носа.

– Вряд ли будет хуже, да?

– Это точно.

Вернувшись из магазина, Дима всего за двадцать минут превращает балкон в уютную лаунж-зону. Достает из шкафа пару уставших и похудевших, но все еще достаточно комфортных кресел в виде мешков, ставит низкий раскладной стол между ними, забивает кальян и смешивает пару коктейлей: безалкогольный мохито для себя и очень алкогольный – для меня. Раскрасневшееся солнце медленно ползет к горизонту, забирая с собой жар отступающего дня. Делаю пару глотков ледяного напитка из ребристого высокого стакана, подбираю под себя ноги и расплываюсь в кресле, глядя на Зимина, что сидит напротив.

– А ты хорош.

– Если разговор не может быть приятным, то пусть хоть все остальное его компенсирует.

– Хитро.

Дима выпивает половину своего коктейля, ставит стакан на стол, проверяет угли в калауде кальяна и делает несколько затяжек через резиновую трубку кислотно-зеленого цвета. Густой дым выходит из его носа и рта и мигом похищается ветром, что выдувает тяжелые серо-белые клубы в открытое окно.

– Обговорим правила? – Зимин протягивает трубку мне, сохраняя неприступное спокойствие.

– Давай, – с готовностью соглашаюсь я и обхватываю пальцами металлический наконечник.

– Я расскажу тебе все, но не для того, чтобы втянуть, наоборот. Те слова, что ты сказала мне днем, хороши, даже очень. Мне не нужны ни помощь, ни советы, но я понимаю, что если оставлю это белое пятно между нами, ты…

– …могу наделать глупостей и поднять всех на уши из желания тебя спасти? – заканчиваю фразу быстрее, чем это делает он.

Дима кивает, и я делаю долгий вдох, зажав наконечник трубки между губами и смакуя вкус сладкого арбуза и освежающей мяты.

– У меня тоже есть предложение по правилам, – говорю я и выдыхаю дым, отвернувшись к окну.

– Хорошо. Я слушаю.

– Давай попробуем представить, что сейчас я не младшая сестренка твоего лучшего друга, которую ты знаешь с детства, а просто человек, которому не все равно и который хочет понять тебя. Не бери ответственность за мои чувства и реакции, Дим, я сама ее понесу.

– Ладно, – отвечает он, чуть напрягаясь. – С чего бы начать…

– Ты вчера уже начал.

– Да, точно.