Глава 11
Между мной и Димой повисает пауза, но я не тороплю, не хочу ускорять время. Напротив, чем медленнее оно течет, тем больше мы успеем обсудить. Чувствую, как, натянувшись, истончаются связующие нас нити. Хрупкие, будто сделаны из зачерствевшей сахарной ваты. Детская привязанность, условное родство… Ярлыки слетают, осыпаются, как листья осенью, превращая нас в знакомых незнакомцев, и это, наверное, самое правильное в данный момент.
– Я не собираюсь умирать, – наконец-то произносит Зимин.
– Хорошая новость. Но-о-о?.. Это ведь не конец предложения.
– Но-о-о, – послушно повторяет он, – жить мне тоже не очень нравится.
Дима внимательно смотрит на меня, следя за моей реакцией.
– Объяснишь, что имеешь в виду? – уточняю я, старательно сохраняя самообладание. – Куча людей недовольны своей жизнью, только они…
– …пытаются это исправить. Да. Я тоже пытался. Или нет. Или плохо. Не знаю. Трудно сказать.
– Не совсем тебя понимаю, – мотаю я головой.
– Ммм, – задумчиво тянет Дима. – Ксю, вот если бы сейчас тебе сообщили: «Ты умрешь через пять минут». Что бы ты почувствовала?
В груди немеет, и я часто моргаю, уставившись в пустоту.
– Испугалась бы, наверное.
– За кого? За себя или за близких?
– Да за всех.
– А я ничего не почувствовал бы. Может, даже обрадовался бы. Хотя нет, тоже вряд ли.
Карие глаза затянуты пеленой беспристрастности и устрашающего спокойствия. Запиваю горечь правды, которую сама выпросила, колючим мохито, а Дима терпеливо ждет.
– И как давно ты?..
– Что? Потерял смысл?
– Угу, – сдавленно мычу я.
– Не припомню, чтобы вообще его находил. Сейчас уже кажется, что так было всегда, но я не уверен. Какие-то моменты просто стираются из памяти.
Киваю, словно пустоголовый китайский болванчик, а Дима пытливо прищуривается.
– Ты мне не веришь?
– Нет, – резво протестую, – но как это вообще?
– Как будто пытаешься на ощупь определить, что за предмет держишь в руках, когда он запечатан в огромную бесформенную коробку. Ты точно знаешь, внутри что-то есть и это тебе необходимо, но не можешь понять, что именно там, как это достать и как пользоваться. – Каждое слово покрыто сухим налетом смирения и безразличия. – Я почти ничего не чувствую, ничего не хочу. Вообще. Совсем. Большую часть времени, если не постоянно, мне плевать на то, что происходит.
– Но как же? – В горле першит от протеста. – Вся твоя жизнь, учеба, работа, отношения. Все, что ты делал…
– Делал, что должен. Что мне говорили и чего ожидали. Это не так уж и трудно, подсказок уйма.
– Хочешь сказать, что притворялся? Все это время?!
– Снова не веришь? – Дима наклоняется чуточку ближе. Мягкий свет заката красит розовым его лицо, губы медленно растягиваются в улыбке, взгляд оживает. Он смеется. Тихо, но с каждой секундой все громче и заливистее, до тех пор пока я удивленно не раскрываю рот.
– Охренеть, – выдавливаю пораженно.
– Могу и заплакать, если надо.
– Нет!
Зимин отвешивает шутливый реверанс и возвращает себе облик пустой отрешенности. Допиваю коктейль несколькими большими глотками, ледяная крошка и кислота лимона жгут губы, но все это куда терпимее того, о чем говорит Дима.
– Налить еще? – спрашивает он.
– Да! И себе тоже.
– Не лучшая идея.
– Почему? Сложнее притворяться? Наливай, Дим, я выдержу. Мы уже начали. Чего стесняться-то?
Уголок его рта дергается – то ли насмешка, то ли опять снисходительность. Он встает, забирает стаканы со стола и уходит, дав мне немного времени, чтобы разложить по полочкам то, что я сейчас узнала. Сказанное не помещается ни на какие полки, сколько ни запихивай. Валится на голову, оставляя шишки и царапины. Первое и самое страшное: Зимина, которого мы все знаем, оказывается, не существует. Но это лишь с его слов. В конце концов, мнение о самом себе так же субъективно, как и мнение окружающих о нас. Самообман – страшная штука, а вместе с самовнушением он еще опаснее. Дима, возможно, и не врет, но мне не хочется верить, что он настолько опустошен, как сам думает. Даже если его образы воображаемые, сценарии тщательно обдуманные, то сценаристом был он. Это такая же его часть, как и та безразличная тень, с которой я веду беседу. Что-то же он все-таки чувствует? Злился вчера очень даже натурально, сожалел о случившемся тоже. Зачем ему отыгрывать подобное? Вряд ли это спланировано. Он прокололся, и если я смогла его поймать, то… То что? Какие у меня варианты? Могу ли я повлиять на ситуацию? Сомнительно, почти невозможно. С Сашей едва сработало, но он мой родной брат, тут все иначе. Диме нужен человек, которому он доверяет, в ком видит авторитет. Кто-то мудрый, опытный, красноречивый. И это точно не я, да вот только, кроме меня, здесь никого нет.
Зимин возвращается с двумя полными стаканами и занимает свое место в кресле напротив. Хватаю оба напитка и отпиваю по глотку: алкоголь чувствуется в каждом.
– Опять мне не веришь? – с легким укором бросает Дима.
– Женька говорит, мужикам верят только дуры.
– А она сечет, – хмыкает он, забирая у меня один из стаканов, и выпивает одним махом почти половину.
– И что ты собираешься делать дальше? – спрашиваю я.
– Ничего.
– Совсем?
– Да.
– Ты же понимаешь, что это…
– …ненормально?
– Именно!
– В какой-то мере, – и снова я получаю сухой и быстрый ответ.
Не могу пробиться. Что бы я ни сказала, ничего не изменится, потому что позиция Зимина слишком тверда, и звучит она так: «Я сдаюсь».
– Ты обсуждал это с кем-то?
– Нет.
– Почему?
– А зачем? Я же сказал, мне не хочется ничего менять. По большому счету меня сейчас все устраивает. Если это можно так сказать. Говорю же, мне все равно.
Все равно? Вчера мне так не показалось. Поджимаю губы, делаю глубокий вдох и киваю на стакан.
– Пей еще, – наказываю без лишней строгости, но довольно уверенно.
– Думаешь, так я смогу обнажить душу и мы найдем корень зла в моем детстве? Или в смерти Миши? Или в психозе Сани? Вытащим все колючки, я поплачу у тебя на плече, и мне станет легче? – Он издевательски дергает густыми бровями, но меня это ничуть не задевает. Если Дима так хорошо умеет притворяться, то может продолжать делать это и сейчас.
– Думаю, я снова тебя раскусила.
– Правда? – Вокруг его глаз появляются тонкие веселые морщинки. – И в чем суть?
– Ты решил выкрутить все в обратную сторону. Милашка Зимин больше не работает, и ты включил холодного псевдосоциопата, чтобы я испугалась и сбежала. Если не очаровать, значит, надо разочаровать. С Аленой ты сделал то же самое.
Дима опускает нос, облизывает губы и медленно тянется к стакану.
– Надо же, какая наблюдательная. – Он салютует мне и делает большой глоток. – И что дальше, Ксю? К психологу меня отправим или ты сама пьяный сеанс проведешь?
– Это настоящий сарказм или притворный?
– А это важно?
– Да. Если настоящий и я действительно сейчас тебя раздражаю, то ты все-таки что-то чувствуешь. Разве нет?
Дима смеется, а я насупленно жду, пока он успокоится. Какой из меня психолог, если я сама все еще пациент?
– А смех сейчас настоящий? – задаю следующий вопрос.
– Нервный, но да, похоже, настоящий.
– И что смешного?
– То, что ты была такой серьезной, обещая не лечить меня и не спасать, а теперь ищешь лазейки.
– Верить в то, что ты совсем отбитый, я не обещала.
– К чему это ты? – стерев ухмылку с лица, спрашивает Дима.
– Ты действительно хочешь послушать, что я думаю?
– Не знаю.
– Решай. Мы не торопимся. Да и денег я с тебя не возьму.
– Ну-у-у… ладно, – не слишком уверенно говорит он. – Удиви меня.
– Я думаю, ты просто запутался. Разучился или так и не научился себя понимать. Это и правда странно, учитывая, как хорошо ты разбираешься в том, что нужно другим. Но это можно исправить. Все меняется – со временем, само собой или с усилием.
Дима ерзает в кресле, передергивает плечами и морщит губы, словно то, что я сказала, никак в нем не уместится. Он опустошает свой стакан, колотый лед постукивает по стеклянным стенкам.
– Да-а-а, хорошо звучит. Так чистенько, мягенько, – с задавленным презрением говорит Зимин. – Подожди и попробуй снова. Не руби с плеча. Дай себе время. Доверься миру, доверься жизни. Будь стойким, дисциплинированным. Не опускай руки. Все к лучшему, ты только верь. А хочешь прям сильно честно, Ксю? Вот вообще без прикрас, увиливаний и прочей фигни?
С трудом сглатываю. Дима больше не смотрит на меня, но я и без того вижу, как он в очередной раз меняется, как его оболочка трещит по швам, очерченным набухшими венами на шее и руках. Страх охватывает тело, каждую клетку. Ступни холодеют, пальцы ног сводит. Не делаю ли я хуже? Не расшатываю ли сильнее эту неустойчивую башню? А вдруг мы заново ее не соберем?
– Только если ты сам хочешь мне об этом рассказать, – тихонько произношу я.
– Я пытался. Мно-о-ого раз. Смотрел на людей вокруг и думал: ну вот сейчас, и я так смогу. В школе старался нормально учиться, нашел друзей, начал играть в баскетбол. Все как у всех. Да? Никаких отклонений. Я научился готовить, убирать двор и дом и почаще молчать, чтобы мама хоть иногда мне улыбалась, ведь после смерти отца поводов для веселья было немного. Я ходил в гости к вам, подсматривал, наблюдал, каково это, когда о тебе заботятся, любят, гордятся, и все надеялся, что меня ждет нечто подобное. – Зимин точно впадает в транс: голос размеренный, ровный, лишь изредка взволнованно подпрыгивает на редких фразах. – Рассчитывал, что скоро маме станет лучше, ведь я изо всех сил оберегал ее от просьб и расспросов. Ровно так, как и просили меня все эти тетки: бабушка, мамины подружки и еще кто-то, кто приходил к нам проверить, как мы поживаем после трагедии. Они говорили, что теперь я главный мужчина в доме, должен защищать мать и с пониманием относиться к ее состоянию. Но я ни хрена не понимал. Мне было тогда… Сколько? Лет девять-десять. Не знаю, не помню. Помню только, что мама часто злилась, если я делал что-то не так, много плакала, если задавал вопросы, и кричала, если звал ее по ночам, поэтому… я просто старался избегать подобных моментов.
С силой прижимаю костяшки пальцев к дрожащим губам, потому что сейчас вижу перед собой совсем другого Диму – того мальчишку, что раньше и правда частенько тусовался у нас дома, только теперь этот юный образ лишен искорки беззаботного веселья. Я знала, что отец Димы покончил с собой, но не догадывалась, что за обстановка была в его доме. Он никогда не упоминал об этом, не жаловался, вообще ничего не рассказывал. Воистину, чужая душа потемки. А если ты еще и сам заблудился в этой тьме…
– Ладно, все это не настолько важно, – чуть жестче произносит он. – Мама действительно оправилась, наши отношения стали… лучше. Да, наверное, так. Она даже поблагодарила меня как-то за то, что я был таким хорошим сыном. И какое-то время я собой почти гордился. Недолго: день, два, может, неделю. Позже просто выбросил из головы. Мама больше во мне не нуждалась, и я решил, что так и должно быть. Наконец-то появилось время на себя. Хотел поскорее окончить школу. Думал, поступлю в универ, и там точно все будет иначе. Меня заинтересует что-то или кто-то. Увлечет, затянет, и я почувствую, что жизнь – это не только ожидание и подстройка под окружающих, не только кошмары по ночам и пустота в голове. А потом Миша… Он ведь не одной тебе сообщение отправил, прежде чем снять то видео и сигануть. «Не дай этим дуракам просрать нашу дружбу», – вот что он мне написал. Дружба. Смешно, – мрачно хмыкает Дима.
Нервное напряжение заполняет меня. Не могу пошевелиться, слов тоже нет.
– Затем провал на год, еще одни руины, – продолжает Зимин. – Я не справился с просьбой Миши, но мы вроде выгребли. Верно? Все уладили, порешали. Когда Саша с Настей сошлись, я снова попытался разобраться в себе и пришел к выводу, что, наверное, все дело в том, что мне не хватает чувств, отношений, близкого человека, что всегда рядом. Я уверял себя, что именно в этом найду какой-то смысл. У Саши получилось, у мамы получилось, а ведь она тоже пыталась несколько раз… – Он затихает, а я задерживаю дыхание в страхе спугнуть поток его мыслей.
Секунды убегают в небытие. Дима молчит, лишь гул машин и детские голоса доносятся со двора.
– Какая же это хрень, – злобно морщится он.
– Совсем нет, – мягко произношу я.
– Звучит как детсадовский скулеж.
– Неправда.
– Тебе так хочется меня оправдать?
– А тебе – закопать себя поскорее?
Встречаемся взглядами, но я не пытаюсь с ним бороться, подавить или прогнуть. Это совсем не то. Его не лечить надо, не спасать. Для начала нужно просто дать ему возможность осознать, насколько трудно было не только другим – он тоже один из пострадавших. Один из тех, кто заслуживал и заслуживает помощи не меньше остальных.
– Дим, твоя мама…
– Да, дважды. Сначала петля, потом таблетки, но все обошлось.
– Ты это видел?!
Он неоднозначно пожимает плечами и подносит стакан ко рту. Опустошает его, заглатывая несколько кусочков льда, и разгрызает их. Хруст бьет по ушам, а за ним и трескучий голос:
– Видел. И отца видел, болтающегося на ветке. И Мишу на асфальте. Всех видел.
Не могу больше. Это не просто кошмар наяву, это ад. Я не хочу здесь находиться, не хочу это слушать, но и уйти не могу. Не могу оставить Диму одного, правда, вытащить его тоже не получится. У меня нет столько сил и влияния.
– Ты знаешь, почему твой отец?..
– Все еще ищешь уважительные причины для самоубийства? Думаешь, от этого станет легче? Нет их, Ксю. Я тоже искал, и если бы нашел, то вряд ли мы сейчас разговаривали бы. Я не разрушу жизни тех, кто и так с трудом их восстановил. Саша с Настей, мама, ты… Я никогда не поступлю так с вами, можешь быть спокойна.
– Считаешь, этого достаточно?
– Ксю, не надо, – морщится он. – Я свое отработал. Сделал что мог и прибрал за всеми покойниками. Мама счастлива, у нее нормальный муж, два сына, хорошая работа. Саша тоже в порядке, Настя его проконтролирует в случае чего. Даже Алена пережила смерть своего Васеньки и дальше сама прекрасно справится. И тебе я тоже не нужен. Не сомневаюсь, впереди у тебя офигенная жизнь, не стоит тратить ни секунды на хрень вроде меня. Все у вас уже хорошо, так живите и радуйтесь.
– Ты не хрень. Твои чувства не хрень. То, что с тобой происходит…
– Это мое дело. Мое! Ясно?! Мне никто не нужен! Дайте мне хоть пять секунд подышать без страха, что это поднимет новый ураган!
Кажется, алкоголь начал действовать. Передо мной снова тот, с кем я впервые встретилась вчера. И он зол. Сильно. Вот что он прячет – обиду. Уродливую, дикую, яростную. Дерьма в его жизни было больше, чем у меня, Саши или даже Миши, который сдался в самом начале пути. И Дима не пытался отмыться. Некогда было – других отмывал, а сам так и остался, по уши увязнув. И он не зовет на помощь. Не хочет, не может или просто не знает как. Он слишком долго подавлял в себе истинные чувства и эмоции. Так долго, что теперь не понимает, что с ними делать.
– Вопросы еще остались? – бросает он.
Десятки, может, и больше. Но с формулировками – проблема, а страх крепко держит за горло. Почему никто не забрал ребенка от матери в нестабильном состоянии? Почему о мальчике никто не думал? Как он мог молчать все это время? Неужели никто не догадался, что у нас на одного пострадавшего больше?
Дима уходит и возвращается с наполненными стаканами. Закат заливает балкон багрянцем, и я тону в горечи и отчаянии. Моменты упущены, последствия необратимы. Сколько ни ковыряйся в прошлом, важнее то, чего ты хочешь от будущего. И если Дима говорит, что не хочет ничего, то это…
– А ты хорошо держишься, – вдруг спокойно произносит Зимин. – Я впечатлен.
– Рада за тебя, – глухо отзываюсь я.
– А я за вас. За всех вас. Это правда. Чистейшая.
– У Алены тоже кто-то умер? – решаю я уточнить кое-что.
– Парень.
– Суицид?
– Нет, тромб оторвался. Он байкером был, любил экстрим во всех проявлениях. Помнишь ту компанию, куда я возил тебя? Это его друзья. Ему пророчили смерть от чего угодно, но к такому никто не был готов. Проснулся утром, пошел в душ, там упал и умер.
– Ты узнал об этом до или после того, как вы с Аленой начали встречаться?
– Не знаю. До, наверное.
– Не помнишь?
Дима отворачивается к окну, нахмурившись. Догадки и предположения цепляются друг за друга, как звенья цепи. Он будто нарочно окружает себя несчастными, потому что так… привычнее? Понятнее? Да, вероятно. Но у всех есть предел, и Зимин, похоже, подобрался к своему критически близко.
– Ты поэтому байк себе купил? Хотел заменить Алене того, кого она потеряла?
– Хотел, чтобы она поняла: ее жизнь продолжается.
– Зачем ты это делаешь?
– А что еще мне делать? Больше ничего не получается. Ничего другого я не умею. Но и тут уже сдулся. Алена на самом деле хорошая девчонка, просто я не тот, кто ей нужен.
– Или она не та, что нужна тебе.
– Сладенько, Ксю. Молодец. Да вот только… мне вообще никто не нужен. Я устал. Очень. Ты хотела правды? Это она. Я устал. Нет сил ни бороться, ни сражаться, ни разбираться. Ничего не хочу. – Он наконец-то смотрит на меня. Так смотрит, что я едва сдерживаю слезы.
Это выбор. Сознательный или же вынужденный – дело десятое, главное, что он принят. Как занесенный палачом топор весом в несколько тонн, неумолимый и сокрушительный. Кричи, плачь, моли, уговаривай, убеждай – не поможет.
– Я верю, Дим, верю, – выдавливаю сипло, хватаясь за стакан. – И я сдержу все свои обещания. Можешь не сомневаться и не тревожиться о том, что…
– Спасибо, – обессиленно обрывает он и, наклонившись, легонько ударяет краем своего стакана о мой.
Разговор окончен, точка поставлена. Дебаты не нужны, вердикт уже вынесен. Признания Зимина оседают прохладной моросью на коже, вступившая в свои права ночь доедает солнце. Какое-то время мы так и сидим почти неподвижно, пока Дима не предлагает выпить еще, на что я тут же соглашаюсь. Угли в кальяне пульсируют красноватым сиянием на каждом моем вдохе, шуршание мыслей перебивает бульканье воды в фигурной стеклянной колбе. Анализ невозможен, человеческая суть слишком сложный для понимания и структурирования механизм. Есть множество хороших слов, несущих в себе ободрение и даже исцеление, но иногда в молчании больше смысла, особенно если тебя о нем попросили.
Невесомое принятие смешивается с густым дымом и тяжелым уличным воздухом. Смотрю на Диму, собираю по крупицам его образ, точно нанизываю разнокалиберный бисер на леску. Каждая бусина уникальна: цвет, форма, плотность, структура. За что я любила его? За хорошее отношение ко мне? К другим? За поступки, красивые слова? За внешность: цвет глаз, белизну зубов, густоту волос? Нет, вовсе нет. Стоило мне его увидеть, как чувства обострялись, эмоции бунтовали, мысли метались, а потом штиль: эйфория, бескрайнее счастье, спокойствие на грани сумасшествия. Я любила его без условностей, ожиданий и надежды на взаимность. Любила так, как умела, как получалось. Наивно, порой глупо. Просто любила, без объяснения причин, и продолжаю любить.
«Это снова ты, Зимин. Я частенько гадала, какой будет моя вторая влюбленность. Как мы с ним встретимся? С чего все начнется? Кто сможет подарить мне те же ощущения, что и ты? Или хотя бы нечто схожее. Хоть чуть-чуть. Хоть капельку. Я не пыталась его представить, не хотела загадывать, просто верила, что однажды кто-то особенный войдет в мою жизнь, обратив чувства к тебе в приятные воспоминания. Но это ты. Это снова ты. И сейчас все куда жестче и беспощадней, куда ярче и сильнее. И я понятия не имею, что с этим делать, кроме как дать то, о чем ты впервые попросил. Освобождение от необходимости меня спасать, ведь на этот раз спасать надо от тебя».
Мысленный монолог прерывает пиликнувший телефон. Хватаю со стола мобильный и отвечаю на сообщение Женьки, которая интригует обещанием поделиться историей своих ночных приключений. Похоже, завтра нас ждет очень насыщенный вечер, ведь мне тоже есть о чем рассказать. Фомушкина – единственная, с кем я смогу поговорить о случившемся, не нарушая обещания, данного Диме. Она точно не станет вмешиваться.
Осторожно поднимаю взгляд, ощутив на себе внимание Зимина. Голые коленки пощипывает. Дима, не моргая, смотрит на мои ноги, поднимаясь все выше, до тех пор, пока не добирается до лица.
– Появились планы? – спрашивает он, потянувшись за трубкой кальяна.
– Хочешь, чтобы я ушла?
Ответа нет. Лицо Димы расслабленно, веки полуприкрыты. Обнаженная грудь приподнимается на затяжном вдохе и опускается на длинном выдохе. От долгого взгляда глаза в глаза через полупрозрачный дым мутнеют мысли, остаются единицы, самые сумасбродные и непокорные. И я вновь оказываюсь перед собственной шкатулкой желаний, что проявляются образами лиц и силуэтов в этих парящих в полумраке клубах. Прижимаю колени друг к другу, низ живота тянет. Списываю все это на естественную нужду и поднимаюсь на ноги, за секунду осознав, что успела неслабо опьянеть.
– Сейчас вернусь, – предупреждаю я и покидаю балкон.
Посетив туалет, заглядываю в ванную, чтобы вымыть руки. Смотрю на свое отражение в зеркале над раковиной и едва узнаю эту девушку. Она напугана и взволнованна. Беспомощна перед открывшейся правдой, взята в плен влюбленностью, которая не желает слушать аргументы рассудка. Я знаю, что не смогу остаться, не смогу помочь. Дима не позволит и не примет. В носу щиплет от подступающих слез. Бессилие перед тем, кого любишь, – одно из самых страшных чувств. Умываюсь и, пригладив всклокоченные волосы, которые сегодня не расчесывала, шагаю назад в камеру пыток. Ненадолго останавливаюсь на кухне, чтобы закинуть в рот вафельную конфету, затем ныряю под занавеску, край которой перекинут через балконную дверь, и переступаю порог. Что-то темное виднеется в моем кресле. Приглядываюсь и усмехаюсь, остановившись рядом с Димой.
– Кажется, меня подсидели.
– Просто ты ему нравишься, внимание привлекает, – говорит Зимин и приподнимает руку, касаясь кончиками пальцев моей ноги чуть выше колена.
Покачиваюсь от легкой щекотки и поворачиваю голову, глядя вниз. Дима упирается затылком в кресло, и у меня пересыхает во рту. Как бы мне хотелось просто понимать его, не мучаясь вопросами и догадками, но каждый взгляд, слово и действие Зимина препарируются мной с особой тщательностью. Где правда, а где ложь? Где заканчиваются мои фантазии и начинаются его роли? Прикосновения нежные, взгляд как будто ласковый, знакомый. Пряник после кнута? Или я опять выдумываю?
– Я все хотел спросить у тебя…
– О чем?
Его рука ползет выше по бедру, губы растягиваются в лукавой кошачьей улыбке. В него что, Мытька вселился? Тоже внимание привлекает? Или это последствия нашей нечаянной пьянки?
– Долго ты передо мной в одной футболке ходить собираешься?
Удивленно вздрагиваю от щипка, а Дима смеется.
– Я в шортах вообще-то!
– Если я не вижу этих шорт из-под футболки, то они – трусы.
– Это шорты!
– Фигня это, а не шорты! – громче смеется он, но совсем недолго, точно искорки угасающего бенгальского огонька. – Ксю, я все-таки парень, а не бесполый чудик. Может, хватит меня на прочность проверять?
– Ты час назад доказывал, что ничего не чувствуешь!
– Ну-у-у… Это я чувствую. Если бы меня еще и красивые полуголые девушки не привлекали, я бы точно уже давно выпилился.
– А-а-а, то есть секс как удовольствие мы признаем? Здорово. А что скажешь о том, что сам весь день без футболки гоняешь?
– Я без футболки, потому что кое-кто стащил мою любимую.
– Там целая полка в шкафу!
– Эта – самая-самая…
Немного прищуриваюсь, возвращая взгляду резкость. Щеки и скулы Зимина кажутся темнее, словно покраснели, глаза мутные, но на удивление оживленные. Искоса смотрю на стол – оба стакана пусты. Он сейчас действительно дурачится по пьяни или снова?.. Ловлю его взгляд, пальцы все еще поглаживают мое бедро.
– Самая-самая, значит? Могу вернуть. – Цепляю пальцем край футболки и приподнимаю его. – Только тогда тебе придется снять шорты. Честный обмен.
Дима крепче стискивает мою ногу, а меня это веселит. То ли последствия недавнего стресса, то ли обычная девчачья дурь, что проявляется только рядом с парнем, по которому сохнешь. В моем случае буквально засыхаешь, и как же хочется, чтобы сейчас пошел дождь. Чтобы он укрыл нас от всего мира и дал хоть час, хоть полчаса, хоть пять минут без мучительной реальности, где больше проблем, чем радости.
– Что это еще за разговорчики? – строгость в голосе Димы смазана, не страшно ни капли.
– А ты не догадываешься? – Моя очередь довольно усмехаться.
Да гори оно все огнем! Самым синим пламенем, которое только может быть! Правила, принципы, наши трещины, раны, прошлое, будущее – все в топку! В печь преисподней, где сгорают людские планы и надежды о долгоиграющем счастье! Усаживаюсь к Диме на колени, застав его врасплох, и обнимаю за плечи.
– Я тебя соблазняю, – заявляю открыто.
– Опять?
– Снова!
Дима опускает руки мне на поясницу, обхватывает талию и сжимает ее.
– Не играй со мной, Ксю, – предупреждающе произносит он.
– Я никогда с тобой не играла. Чаепития не в счет.
Мышцы его ног твердеют. Провожу пальцами по шее, касаюсь коротких волос на затылке.
– У тебя есть парень, – нарочито услужливо напоминает Дима.
Горький и царапающий смех зарождается в груди и ползет вверх по горлу. Все так очевидно, так просто на самом деле: нет у меня парня. Одно название и нежеланные обязательства, которые превратились в тяжелые холодные цепи. Я не люблю Дениса, никогда не любила. Я пошла на поводу его уговоров, его желаний и чувств, забив на свои. Испугалась отказать, наивно полагая, что все может измениться и я смогу себя заставить и искупить вину за прошлую ошибку, которая и моей-то не была. Дэн – не Миша. Их внешнее сходство – всего лишь насмешка судьбы.
– Уже нет, – произношу я с необъяснимым облегчением.
– Ксю…
– Спокойно. Это не из-за тебя. Ну, не совсем. Все было сложно еще до того, как я приехала сюда. И я сама с этим разберусь. Я не… Я не жду, что мы с тобой… – Воздуха не хватает, пьяный туман в голове сгущается. – Дим, пожалуйста. Один раз, только один. Сегодня, сейчас. Если тебе все равно, то почему это не могу быть я?
– Ты пьяна. Не понимаешь, о чем говоришь.
– А ты знаешь, что это не так. Знаешь, как я к тебе отношусь.
– Ксю, как раз из-за того, что это ты, я не… Нет! Подобное не для тебя. Ты не такая, потом пожалеешь. – Его осторожный нравоучительный тон немного злит, но я не сдамся, даже если придется умолять.
– Я больше не буду так делать, Дим. Никогда. Ни с кем. Обещаю, – бормочу сбивчиво, прижимаясь носом к его щеке. – Не стану унижаться и просить, но это же ты… Мне сейчас совсем не стыдно. Не отталкивай меня сегодня. Я помню, о чем мы говорили. Понимаю, тебе сейчас не нужны отношения и все такое. Я никогда не припомню тебе это, ничего не потребую в надежде на перемены. Я просто хочу хотя бы раз побыть для тебя больше, чем…
Зимин отворачивается, его пальцы грубо впиваются в мои бока, заставляя замолчать.
– Неужели я совсем тебе не нравлюсь? – голос жалкий, уязвимый, ну и пусть. Это сильнее гордости, сильнее всего на свете. – Дим, я же… Я тебя…
Целую его в щеку, вожу губами по коже, проглатывая признание. В нем нет смысла, все и так очевидно. Зимин дергает шеей, сопротивляясь, и меня колотит изнутри от обиды и разочарования, но все меняется за один удар сердца. Такой необычайно мощный, что с трудом можно вытерпеть. Дима зарывается рукой мне в волосы, обхватывает затылок и ловит мои губы своими – злобно, будто наказывает. Больше кусает, чем целует. Сжимает зубами мою нижнюю губу, шумно и горячо выдыхает и немного отклоняется. Если он хотел напугать меня этим, то придется обломаться. Прижимаюсь теснее к его горячей груди, обхватываю лицо. Кожу на ладонях покалывает легкая щетина, каждая клеточка тела звенит от восторга.
– И это все? – произношу я и нападаю на него снова.
На этот раз уже не встречаю сопротивления. Сладкое безумие пробуждает жадность и призывает смелость. Языки сплетаются, влажные звуки затяжных поцелуев заполняют балкон, где становится слишком жарко даже для летней ночи. И если мы уже в аду, то я не против. Распаляемся все сильнее. Откровенные касания, невнятное мычание, вкус шоколада и рома во рту. Приподнимаюсь и перекидываю ногу через бедра Зимина, усаживаясь верхом. Он грязно ругается, не отрываясь от моих губ, а я улыбаюсь в секундной передышке. Так восхитительно остро, так головокружительно ярко. Прохладные пальцы забираются под мою футболку, задирая ее. Касаюсь обнаженным животом каменного живота Димы, и удовлетворенное урчание вырывается из горла.
– Тише. Полегче. Ты же не хочешь меня убить? – говорит Дима, одурманенно глядя мне в глаза.
– От поцелуев не умирают, – слабо отзываюсь я, охваченная нестихающей эйфорией.
– Скажи это Шекспиру.
Леденящий холодок от кончиков его пальцев поднимается по ребрам, касается груди и заставляет судорожно вздохнуть, качнув бедрами от ощутимой пульсации между ног.
– А ты не соврал. – Опускаю взгляд, легонько поерзав. – Кое-что точно еще чувствуешь.
– Ксю, нам лучше…
– Тебе не нравится?
– Издеваешься?
– Тогда в чем проблема?
Вижу его смятение, страх и переживания, восставшие из пепла. Он боится ошибиться, снова волнуется обо мне, о том, что будет завтра, к чему это приведет и как на меня повлияет.
– Дим, у меня сейчас сбывается самая большая мечта. И поверь, я никогда и ни за что не стану винить за случившееся ни тебя, ни себя. Жалеть тоже не стану. Даже разрешу тебе не поздравлять меня с праздниками и не дарить ничего на все мои следующие дни рождения.
– Что ты сказала? Мечта? – пораженно усмехается он. – Это твоя мечта?
– А что такого? – уточняю хмуро, но в следующий миг уже улыбаюсь как идиотка. – Знаешь сколько раз я представляла наш первый поцелуй?
– Он не первый, – вдруг заявляет Зимин.
– Первый настоящий, – настаиваю я.
Дима загадочно хмыкает, облизывает губы, глядя на мои, и коротко мотает головой.
– Нет, – произносит он с блаженным укором, – это второй.
– Что? О чем ты?
– Так и не вспомнила?
Растерянно хлопаю ресницами, напрягая пьяный мозг. О таком я точно не забыла бы. Чушь! Зимин явно шизу поймал.
– Это было тогда, когда ты приезжала в Чек навестить Сашу. Я забрал тебя из бара, ты хотела напиться. Припоминаешь?
– Да, но… Мы целовались?
– Так вышло.
– Как так?!
– Ну-у-у… Ты полуголая бегала по моей квартире и никак не хотела одеваться и ложиться спать.
– Похоже на меня, – бесстыдно хихикаю я. Чего уж теперь? Раньше я не скрывала своего помешательства, а теперь и подавно.
– Я уговаривал тебя надеть хотя бы рубашку, и, пока застегивал пуговицы на спине…
Замираю. Мурашки ползут по позвоночнику вслед за холодными пальцами. Что-то мутное шевелится в воспоминаниях, но ничего явного отыскать не получается.
– Ты что, расстроилась?
– Это нечестно. Почему только ты помнишь?
– Можем повторить.
Волнующий скачок радости заставляет оживленно встрепенуться, но стоит чуть дольше задержать внимание на Зимине, как меня парализует от неожиданной инъекции совести.
– Я снова это делаю, да? Заставляю тебя притворяться?
Дима вытягивает руки, нежно обхватывает мою шею, гладит скулы, щеки, зачарованно разглядывая. Опускается, находит мои ладони и прижимает их к своей груди.
– Ксю, я сейчас попытаюсь кое-что объяснить. Послушай внимательно и попробуй действительно понять, а не только вид сделать. Ладно?
Смиренно киваю. Он замирает, ненадолго прикрыв глаза.
– Я тебя люблю. Люблю, но не так, как ты того заслуживаешь. И я сейчас не о родственных чувствах, совсем нет. Это… это сложно… Я сам до конца не понимаю, хреновое оправдание, но как есть. Ты одна из самых дорогих мне людей, очень важных. И я вижу в тебе девушку, невероятную, потрясающую. И как раз поэтому я не должен втягивать тебя в свою жизнь. Нам обоим будет плохо. Ты сама поняла бы, задержавшись подольше, и в этом случае я ненавидел бы себя еще сильнее.
Неосознанно дергаюсь, готовясь вступить в спор, но Дима крепко держит меня за руки, безмолвно умоляя ничего не говорить.
– Ксю, ты уже не малышка, правда. И если хочешь помочь, то помоги. Лучшее, что ты можешь сделать, – не влезать. Знаешь, я мог бы тебе подыграть, но надолго ли нам хватило бы лжи? А по-другому у меня пока не получается, чего-то не хватает, где-то я все-таки поломался. Я не в состоянии дать тебе ни обещаний, ни уверенности, ни эмоциональной безопасности, а это очень важно. Я не хочу тебя ранить, подвергать новому стрессу, качать на этих сраных эмоциональных качелях и заставлять бежать наперегонки от доверия к непониманию. Вероятно, тебе кажется, что все не так страшно. Нас ведь так учили: любовь все победит, а сила воли и терпение горы свернут. Возможно, это и работает, но я не готов рисковать. Не тобой. Я бы наверняка наизнанку вывернулся, лишь бы тебя не разочаровать, только… Я не волшебный, помнишь? Могу облажаться, столько раз уже это случалось! Я себе этого не прощу, и ты меня не простишь, даже если примешься сейчас все отрицать. Сама подумай: гарантий нет. Ну зачем тебе это? Будь я твоим старшим братом, сам бы себе голову оторвал, лишь бы ты подальше держалась. Это не то, чего я тебе желаю. И пусть лучше в твоих глазах я останусь слабаком, который испугался попробовать, чем тем, кто испортил несколько лет твоей жизни, а может, и всю жизнь – это еще страшнее.
Обессиленно обмякаю, подавшись вперед. Сползаю чуть ниже и укладываю голову на плечо Димы. Романтическая надежда борется с ледяным рассудком, но никто из них не может победить. Это выбор без выбора. Помощь без действий. Вера без надежды.
– Я поняла.
– Честно?
– Да.
– Уверена? Ксю, это не тот случай, когда слова «Держись от меня подальше» означают «Удержи меня». Я с тобой не заигрываю.
– Ну ты уж совсем за дуру меня не держи. Я же сказала, что слезаю с твоей шеи. И я справлюсь со своими чувствами и переживаниями самостоятельно, а ты постарайся справиться со своими.
– Хорошо.
Хочется уточнить, обещание ли это, но я молчу. Дима обнимает меня так бережно, что в груди звенят хрустальные колокольчики, хрупкие и тонкие, но, сколько ни бей, они остаются целыми. Парадокс.
– Прости, что снова к тебе приставала. Моя слабость по отношению к тебе иногда выходит из-под контроля.
– Извинения отклонены.
– Почему?
– Мне слишком понравилось.
Прижимаюсь лбом к его ключице, вдыхая аромат кожи, и страдальчески мычу, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ляпнуть очередную глупость, но это едва ли спасает.
– Ты чего там? – пьяно посмеивается Зимин.
– Уговариваю себя не предлагать тебе продолжить то, что мы начали.
– Тогда я буду уговаривать себя не соглашаться.
Крепко зажмуриваюсь и успокаиваю разбушевавшиеся чувства. Тянусь к яркой точке с четким желанием ухватить нужную мысль.
– Дим, я правда тебя понимаю, – заговариваю спокойно и взвешенно, насколько это вообще возможно в данной ситуации. – Ты заботился о других, и неудивительно, что устал. Удивительно лишь, как долго продержался. Жить чужими желаниями и ожиданиями отстойно, я хорошо это знаю. Так ты теряешь себя, перестаешь понимать, что думаешь на самом деле, да и чувствуешь тоже. Это сильно искажает восприятие реальности. Парень, с которым мы встречаемся… Я этого не хотела. Он не так плох, но… я не чувствую к нему того же, что он ко мне.
– Ты согласилась встречаться из-за того, что он похож на Мишу?
– Не уверена. Я уже не вижу этого сходства. Но даже если так, то сейчас я понимаю, какая это огромная ошибка. Вроде бы хотела как лучше, а в итоге… Любовь нельзя воссоздать, можно лишь притвориться на время. И это притворство медленно, но верно будет сжирать тебя изнутри.
– И что собираешься делать?
– Исправлять. Я хочу настоящую жизнь, а не искусственную.
Зимин молчит, и я поднимаю голову. Он гладит меня по щеке, слабо улыбаясь.
– Ты умница, Ксю. Все у тебя получится. – Это звучит как прощание, разводящее нас по разные стороны жизненных приоритетов, но я нахожу в себе силы улыбнуться Диме в ответ, сохраняя веру в то, что он когда-нибудь сможет прийти к похожим выводам. Другим путем, своим, когда будет готов.
– Спасибо, Дим.
– Всегда пожалуйста. Знаешь, мне теперь даже кажется, что день был не так уж и плох.
– Правда? Стало легче после признаний?
– Не совсем, но немного спокойнее. Если ты, конечно, не врешь мне о том, что все поняла и действительно…
– Я тебя отпущу, завтра, – произношу, игнорируя жгучую боль в груди. – Съеду, а после все будет как раньше.
– Завтра?
– Завтра.
– А что будем делать «сегодня»?
– Зимин, не искушай меня.
– Почему? Раз уж ты меня напоила и выпотрошила… до утра я весь твой. Проси что хочешь.
– Ты серьезно?
– Более чем. Давай. Я совсем не против.
Зарываюсь в свою шкатулку желаний, ныряю с головой. Здесь так много всего, что легко затеряться. А еще страшно ошибиться, ведь другого варианта попросить о сокровенном может и не представиться.
– Наш первый поцелуй. Хочу его вспомнить.
– Нужна рубашка.