Глава 14

Вот я и дома. По Балаклавскому проспекту мимо рощи, по кругу прямо, затем направо по улице Московской до проспекта Платовского. Выше к собору и налево на проспект Ермака. Родители, сидящие впереди, предаются воспоминаниям и воодушевленно обсуждают завтрашнее торжество, а я смотрю на знакомые места родного вечернего Новочеркасска и пытаюсь понять – люблю я его или же ненавижу всей душой. Город, конечно, ни в чем не виноват, но он хранитель многих моих воспоминаний, как хороших, так и ужасных.

– Приехали! – объявляет папа, закончив круг почета по центру города, и глушит мотор в тихом дворе многоэтажных домов, где мы сняли квартиру на несколько дней.

– Ксюшенька, ты голодная? – обращается ко мне мама. – Можем занести вещи и пойти куда-нибудь поужинать.

– Я обещала к Насте с Сашей зайти. Поужинаете без меня.

– Можем вместе сходить. Заодно прогуляемся.

– Не стоит тормошить молодежь, – встревает папа, – завтра на них насмотришься. Иди, Ксюш.

– Хорошо, – с облегчением отвечаю я, потому что и без того весь последний час развлекала маму рассказами о нашей с Женькой поездке и практике, наполовину выдуманными, разумеется.

Выбираюсь из машины, прощаюсь с родителями и отправляюсь в пешую прогулку, но не к дому брата. Мне хочется навестить кое-кого другого, и лучше сделать это в одиночестве. Отойдя на безопасное расстояние, вызываю такси и еду на окраину, на новое кладбище. Приходится немного попетлять среди крестов и памятников, чтобы найти нужный, ведь я была здесь всего один раз четыре года назад.

– Привет, Миш, – тихо говорю я, глядя на крошечную фотографию в обрамлении серого мрамора, и отключаю звук на телефоне, чтобы никто не мог помешать нашей встрече.

Ветер шумит и качает высокую траву, небо медленно окрашивается закатом. Могила Леванова выглядит ухоженно, и что-то мне подсказывает, это вряд ли дело рук его матери. Ей было плевать на сына и при жизни. Теперь-то чего? Я даже не знаю, что с ней сейчас. Что с тем уродом, который загнал пасынка на два метра под землю?

– Прости, что с пустыми руками. – Опускаюсь на корточки и обхватываю колени. – И прости, что не приходила так долго.

Окружающий гул вдруг стихает, сердце бьется медленнее. Так вот что значит гробовая тишина. Вокруг никого не видно, и я остаюсь наедине с мыслями и воспоминаниями. Все в жизни относительно. Относительно белого и серый может быть черным. Проблемы и трудности, с которыми мы сталкиваемся, для кого-то могут быть ерундой, а для кого-то трагедией. Уезжая из Краснодара две недели назад, я думала, что моя жизнь невероятно сложна: родительский контроль, непонятки в отношениях, учеба, размытые перспективы – но это и есть жизнь. У нее много оттенков и красок. Постоянно что-то происходит, течение времени и перемены, что оно несет, неумолимы. Ты растешь, меняешься, переосмысливаешь какие-то события, пробуешь, ошибаешься, влюбляешься и разочаровываешься. Страдаешь – да, и это тоже. Невозможно всегда находиться в лучах теплого солнца, человек не поспеет за движением планет и звезд, сколько ни беги. Ночь приходит и крадет яркие тона, заливает все серыми тенями, и в эти моменты нельзя забывать, что следующий день все равно наступит. Его нужно ждать, к нему стоит готовиться и неустанно давать себе все новые и новые шансы для того, чтобы продолжать жить. Человеческая сила не в том, чтобы вынести как можно больше боли и испытаний, а в том, чтобы разрешить себе верить в счастье даже посреди обломков и руин.

Небо темнеет, а я все сижу. Ноги немеют, опускаюсь прямо на землю и запрокидываю голову. Мысленный диалог с тем, кого уже нет, не клеится. Я не знаю, что ему сказать. Обвинить? Пожалеть? Проклясть или попросить прощения? Миша оставил нам много боли, страха, непонимания. Оставил то, чем был наполнен сам. Только волноваться за него уже нет смысла, это прерогатива живых, а не мертвых.

Зимин. Мой Зимин.

Запретив Женьке называть его так, я все еще не могу заставить себя это сделать. Он не принадлежит мне, но все равно мой. Сильный порыв ветра пробегает по полю, мечется среди низких заборов и шелестит искусственными листьями венков и пыльными бутонами цветов. Я молюсь, прошу у Бога защитить его, направить, сберечь. Прошу у Миши присмотреть за ним и помочь. Я готова поверить во что угодно, лишь бы когда-нибудь, глядя на Диму, увидеть спокойное счастье в его карих глазах и искреннюю улыбку радости на любимых губах. Увидеть, как его серо-белый флаг сменится на любой другой цвет, а будущее станет широкой длинной дорогой, которая по итогу приведет всех нас в одно и то же место, сюда, на кладбище, но… Сам путь. Сам путь…

– Ну наконец-то, – раздается вдруг за спиной.

Оглядываюсь так резко, что боль простреливает шею, и хмуро смотрю на брата.

– Напугал!

– Это взаимно. Ты чего трубку не берешь?

– Хотела одна побыть.

– Я могу подождать в машине, только маме позвони.

– Не надо. Уже все. – Поднимаюсь и отряхиваю шорты от комочков сухой земли и пыли. – Поехали. По дороге ее наберу.

Саша переводит взгляд на памятник, тоска и сожаление проступают на его лице, и у меня сжимается сердце. Мой брат совсем не идеальный, но он один из самых сильных людей, которых я знаю. Однако я не уверена, что он выдержит еще один заход в эту мутную воду, полную чувства вины. Поэтому Дима держит его в неведении, чтобы не напоминать, не ранить? А если я все-таки расскажу?

«Я не разрушу жизни тех, кто и так с трудом их восстановил, – звучит в ушах голос Зимина. – Я рассчитываю на тебя».

Нельзя. По крайней мере, сейчас. Завтра свадьба – счастливейший день для Саши и Насти, для наших семей. Если я отберу его у них, Дима не оценит. Может, он в полной мере и не понимает того, сколько успел сделать, но Мореева сказала, что они обязаны ему, и это так. Зимин – прекрасный друг, невероятный парень. Как им можно не восхищаться? Как не любить? Не желать того, чтобы ему вернулось сполна за все подвиги? Не мечтать о том, чтобы он принял это, впитал до последней капли и ожил?

– Это ты? – охрипшим голосом спрашиваю я брата, желая отвлечься от очередного мысленного бега по кругу. – Ты тут за всем следишь?

– Я и Димон. Может, еще кто-то заходит. Не знаю, не видел.

– Ясно, – киваю я и выхожу на дорожку.

Брат пристраивается рядом, и мы вместе идем к выходу с кладбища.

– Ксю, – нерешительно обращается он ко мне, – сейчас будет наш ненавистный вопрос, но я не могу его не задать.

– Я в порядке, – кисло ухмыляюсь. – Ответ тоже дерьмовый, да?

– Да-а-а…

– Сань, все в норме. Честно. Пока справляюсь. Если вдруг перестану, ты об этом узнаешь.

– Мне Настя тут сегодня кое-что сказала… ммм… будто между тобой и Димой что-то происходит. Это ведь чушь, да? Мореева любит все романтизировать.

– На твое счастье. Если бы не это, послала бы она тебя куда подальше вместе со всеми тараканами.

– Не стану спорить, но это не ответ.

Собираю волю в кулак. Легкая дрожь пробегает по телу.

– Как бы тебе сказать? Я все еще планирую выйти за него замуж. Такой ответ устроит? – дерзко говорю я.

– Смешно, – хмыкает Саша и садится в машину.

– Ага. Обхохочешься, – тихо отзываюсь я, забираясь на пассажирское сиденье.

* * *

Женя выходит из зала кинотеатра прямо посреди фильма, потому что тот оказывается слишком скучным. Паренек за стойкой контроля встречает ее щенячьим взглядом, но в ответ получает лишь короткий кивок и сухое прощанье. Практика окончена, документы подписаны еще несколько часов назад, а билеты на утреннюю электричку в Краснодар уже куплены. У Фомушкиной остается последний вечер в Ростове, а вот идей, как его провести, нет. Она идет мимо входов в другие залы, у одного из них, в котором вот-вот начнется сеанс, толпятся люди. Женя отступает чуть в сторону, чтобы их обойти, как вдруг чувствует уверенную, даже чересчур крепкую хватку на предплечье.

– Будешь делать вид, что мы не знакомы?

Фомушкина лениво поднимает взгляд и усмехается:

– Мы и не знакомы.

– Макс! Ты идешь?! – выкрикивает парень из толпы.

– Позже зайду! – отзывается бармен, не спуская глаз с той, что так безжалостно щелкнула его по носу несколько дней назад.

– Максимка, если ты поздороваться подошел, то привет.

– Ты замужем, что ли? – пренебрежительно выплевывает он.

– С чего ты взял?

– Ведешь себя так: ни имени, ни номера телефона. В чем прикол?

– Ты на фильм опоздаешь, – невпопад отвечает Женя.

– Да плевать мне на фильм.

– Тогда идем. – Она вытаскивает руку из его ослабевших пальцев и берет под локоть, тесно прижимаясь к плечу.

– Куда? – удивленно отзывается он.

– Куда-нибудь. Прогуляемся, поедим, потрахаемся. У меня всего ночь. Может, даже познакомимся, если ты так хочешь.

Напряжение сковывает черты лица Максима, а вот Женя, наоборот, расслабляется, почуяв веселье. Ксюша отказалась от сувениров, это и понятно. Морева другого склада, а вот Фомушкина не против развлечений подобного рода. Ее коллекция мужчин уже довольно обширна: были и получше, и похуже, какие-то обходились с ней как с королевой, а какие-то – как с прислугой, но обижать себя она не позволяла никому. И среди них она не ищет кого-то конкретного, но все же где-то в глубине души надеется встретить того, с кем захочет остаться. Только не сейчас. Еще рано. Она не готова, да и вряд ли кто-то готов к ней.

– Что значит всего ночь? – уточняет Максим.

– Утром я уезжаю.

– Куда?

– Домой…

– В преисподнюю поезд пустили?

Женя хихикает, а Максим, сам того не желая, улыбается.

Город переливается огнями, поздний летний вечер рассыпает повсюду теплые крошки беззаботности. Женя удивляется, когда слышит предложение о прогулке, вместо того чтобы отправиться в квартиру Максима и продолжить их горячий марафон, но решает не сопротивляться. Разговоры иногда тоже могут быть приятными или хотя бы интересными, а перед ней именно тот, кто вызывает пощипывающее виски любопытство. В Максиме что-то есть, резонирующее с темпераментом Фомушкиной и понятное ей, но лишь наполовину.

– Значит, ты окончила второй курс? – уточняет он, покосившись на собеседницу. – Получается, тебе… Сколько? Двадцать?

– Мимо, – игриво отвечает Женя.

– Девятнадцать?

– Не в ту сторону движешься.

– Двадцать один?

Она смеется, стискивает его предплечье и поворачивает голову, чтобы вложить в ответ побольше вызова:

– Мне двадцать пять!

Максим недоверчиво хмурится, пытаясь связать короткие, оборванные нити фактов, которые ему удалось узнать о новой знакомой.

– Брала перерыв после школы?

– Типа того.

– Откуда ты? – Максим не теряет надежды выяснить больше.

– Из женщины. Мы все оттуда. Ты не знал?

Он нервно вздыхает, а она весело хохочет, наслаждаясь очередной победой. Фомушкина давно поняла: лучший способ заинтересовать мужчину – не пытаться ему понравиться. Когда она сбежала из дома, у нее не было ничего, кроме пары комплектов одежды, скромной суммы денег, украденных у отца, и себя. Последнее – самое ценное, но осознание этого пришло не сразу. За полгода работы официанткой, проводя бо́льшую часть выходных в ночных заведениях, Женя обзавелась большим количеством знакомых и несколькими поклонниками, один из которых довольно грубо указал на ее место: «Ты ничего из себя не представляешь. Просто дырка. Какого особого отношения ты к себе ждешь?» И с того дня Женя больше ничего не ждала, решив: если людям так нравится пользоваться другими, она тоже может это делать. Бартер чистой воды. Помимо работы в Сети, в которую она ушла из общепита, каждый, кого Фомушкина подпускала к себе, получал счет. Кто-то платил деньгами и подарками, кто-то был просто для души и веселья, а кто-то мог расплатиться полезной услугой, как, например, один непростой мужик, имя которого Фомушкина никогда не произнесет вслух, но запомнит навсегда. Пару лет назад он не просто перевел денег на карту девушке, с которой провел пару недель, но и подключил связи, чтобы помочь Жене поступить в университет, оплатил обучение и дал совет, перед тем как вернуться к жизни порядочного семьянина: «Никогда не упускай шанса заложить в фундамент будущего то, что останется в нем навсегда. Красота и молодость не вечны». И Женя ухватилась за этот шанс, но не ради образования и диплома, а ради того, чтобы привнести в свою ненормальную жизнь хоть зернышко обыденности в надежде, что когда-нибудь оно сможет прорасти и дать плоды. Правда, ростка пока не видно, потому что Фомушкина не знает, как за ним ухаживать. И либо она научится, либо все так и сгниет под сухой землей травм и ошибок.

– Твоя очередь отвечать на вопросы, – заявляет Женька.

– Ты ни на один из моих не ответила, – хмуро произносит Максим.

– Боже, какой же зануда. Меня зовут Женя, двадцать пять лет от роду. Родилась на убогом хуторе в Адыгее. Мать не знаю, отец алкаш, бабка психичка. После школы переехала в Краснодар, работала где придется. Сейчас учусь на рекламщика и живу за счет похотливых мужиков. Доволен?

– Кхм… – натужно прочищает горло Максим. – Так ты…

– …шлюха? В какой-то мере. Но не бойся, с тебя денег не возьму. И брать-то нечего.

Шаги замедляются от скованности, и Женя растягивает губы в жесткой насмешке, поглядывая на Максима.

– Что? Уже не рад решению познакомиться поближе? Удобно быть очарованным кем-то, кого не знаешь, да? Можно выдумать все, что тебе нравится, и верить в это?

– Это твой главный пикап-прием?

– Работает же.

– Работает, – глухо отзывается он.

Впереди маячит небольшой сквер, освещенный желтым светом фонарей и круглыми лампочками над ларьком с напитками навынос. Максим ведет Женю к нему и спрашивает, глядя на плакат с ассортиментом:

– Что тебе взять?

– Кофе.

– Два больших айс-американо с двойной порцией карамельного сиропа! – обращается он к парню за прилавком.

Женя опускает голову, ветер раздувает ее волосы, скрывая милую улыбку. Взяв напитки, они прогуливаются еще немного, потом занимают лавочку в темном уголке. Молчание неприятно затягивается, заставляя обоих перебирать темы для продолжения разговора.

– Это необязательно, – беспечно произносит Женя.

– Что именно? – уточняет Максим.

– Узнавать друг друга. Мы можем просто поехать к тебе и хорошо провести время. Я не ищу отношений.

– Это заметно.

Фомушкина беззлобно фыркает и делает пару глотков ледяного кофе, а Максим рассматривает ее, пытаясь понять, что его держит рядом до сих пор? Вуаль таинственности слетела, загадок почти не осталось. Эта девушка скорее мерзкая, чем интересная, и все же есть в этих болотных мутных глазах нечто цепляющее.

– Откуда у тебя шрамы на груди и плечах? – решается он на еще один личный вопрос.

– Первая неудачная попытка суицида, – неожиданно быстро отвечает она.

– Первая?

– Всего было две.

Максим отворачивается, дернув желваками, и Женя этого не упускает.

– И кто это был? – бросает она.

– О чем ты?

– Сам ты не похож на суицидника, но тема, очевидно, знакомая. Люди, которые далеки от этого, обычно впадают в ужас и ступор, а тебе, похоже, больно. Так кто?

Максим нервно шмыгает носом, губы искривляются в озлобленной гримасе. Он уже давно не вспоминал об этом, но и забыть не может.

– Друг.

– Как?

– Крыша.

– Слабак, – хмыкает Женька, и Максим смотрит на нее так яростно, словно готов придушить на месте.

– Что ты сказала?

– Я вроде не заикаюсь.

– Ты ни хрена не знаешь, поэтому…

– Мне и не нужно знать подробности. Уверена, у твоего друга была отстойная жизнь, но он все равно слабак, раз мы сейчас обсуждаем его в подобном ключе.

– Заткнись! – рявкает Максим. – Ты даже не представляешь…

– А ты? – снова перебивает она, зло сощурившись. – Ты представляешь? Сочувствовал ему? Переживал? Почему же тогда не остановил?

Стук сердца закладывает уши Максима. Выбранная тема вскрывает тонкую бумажную оболочку, что пришлось нацепить после того, как трагически закончилась история дружбы шестерых парней. Чувство вины, которое плеснул в лицо Максиму еще один бывший друг, и гневная агония захватывают целиком.

– Дай угадаю, – сладко произносит Женя, даже не подозревая, что делает сейчас не что иное, как поджигает порох перед горой взрывчатки. – Ты не думал, что он на это способен, да? Не верил. У меня тоже были такие друзья, как ты. Они постоянно твердили: держись, все наладится, – а потом возвращались в свои теплые дома, где их по головке гладили и в жопу целовали.

– Все не так! – срывается Максим. – Я остановил бы его. Я бы смог, если… Если бы он доверился мне, а не этому ублюдку! Если бы он первый меня не кинул!

– Уф! Похоже на ревность. Любовный треугольник?

– Пошла ты!

– Тише-тише. Просто шучу. И я ни в чем тебя не обвиняю. Чем больше суицидников, тем меньше суицидников. Это был его выбор. И этот выбор не заслуживает сожалений других. Ни хрена ты не сделал бы. Если бы он хотел, чтобы его спасли, то его спасли бы. А если его уже нет… Просто забей.

– Что ты несешь, а? Ты, гребаная шлюха! Считаешь себя самой умной, да? Он был лучше тебя раз в сто!

Женя приподнимает острую бровь, магия летней ночи теряется на фоне искр, летящих во все стороны.

– Знаешь, Максимка, – цедит она, – ты прав. Никто по мне не заплакал бы, никто так яростно не защищал бы, сделай я то же, что и твой тупой дружок. Возможно, именно это и остановило меня во второй раз, но самое забавное вот что: когда я общалась с людьми, которые побывали либо на краю, либо внизу у холодного трупа, меня всегда поражала одна вещь – почему все так жалеют идиотов, которые дошли до конца? Почему самоубийство возводят в ранг жертвенных подвигов, когда это не что иное, как обычное убийство? Они психи, преступники. И то, что они делают это с собой, а не с кем-то еще, их не оправдывает. И да, я шлюха, но зато живая.

– Живая? – Максим безумно улыбается и поднимает взгляд. – И это ты называешь живая? Скакать из койки в койку? Болтаться непонятно с кем и непонятно где? Может, ты себя и не убила, но прешься по тому же маршруту. Ты ничем не лучше. Тот же суицид, просто дольше.

– Хм, – коротко выдает Фомушкина, потеряв резкость взгляда, – и правда. Но разница все же есть…

– Какая?

– Я еще могу это остановить, а они… нет.

Женя допивает кофе и швыряет стакан в рядом стоящую урну. Максим делает то же самое и смотрит на девушку, которая только что не просто взорвала ему мозг, а поджарила его до хрустящей корочки и раскрошила в труху. Мыслей нет, а желание лишь одно – страшное, выкручивающее руки, точно проявляющаяся печать проклятия, наложенного сестрой Максима несколько лет назад: «Надеюсь, и ты когда-то влюбишься так сильно, что не сможешь есть и спать. И надеюсь, это будет самая отвязная стерва, которую только можно придумать». Похоже, это она. Своенравная, резкая, честная до рези в кишках, когда сама этого хочет. Поломанная и собранная заново собственноручно, только детали перепутались, сложившись в нечто уродливое и удивительное одновременно. Максим не хочет уходить, не хочет, чтобы уходила Женя. Его трясет от прилива чувств, колотит от необходимости получить ее, забраться в голову и посмотреть, как там все устроено.

– Здорово пообщались, да? – спокойно спрашивает Женя и глубоко вдыхает, подняв лицо к черному небу.

– Угу, – мрачно отзывается Максим.

– Хочется выпить. Я видела у тебя дома виски в шкафчике на кухне. Хороший?

– Попробуешь и скажешь.

И снова небольшую квартиру Максима наполняет страсть. Жаркая, как горящие угли, и такая же опасная. Максим не может сопротивляться ни себе, ни тем более ей – ненормальной, но восхитительной жажде, что с каждой секундой рождает новые желания. Быть здесь, рядом с этой девушкой, от которой не знаешь чего ожидать. Не отпускать ее, узнать, понять. Она, кажется, прекрасно его понимает, чувствует, уже знает. В каждом ее касании, в каждом вздохе и взгляде чудится: я твоя. И это делает Максима таким счастливым, что трудно поверить. Он и не может.

Тяжелые головы касаются подушек. Сбитое дыхание шорохом оседает на пол. Женя поднимается первой и уходит в ванную, а Максим безотрывно смотрит ей вслед, пока не закрывается дверь. Ритм сердца не утихает, небывалое количество предположений и планов вертится в голове. Что будет дальше? Как они выстроят общение? К чему это приведет? Какие еще разговоры их ждут? Сколько раскроется тайн, всплывет секретов? Сколько ран они оставят друг на друге и какую часть из них смогут излечить поцелуями? Беззвучный смешок стекает по горлу, проходит между легких и растворяется дрожью в животе. Это предвкушение и готовность ко всему. Еще не любовь, но уже влюбленность.

Шлепки босых ног привлекают внимание Максима. Женя возвращается в комнату и принимается одеваться.

– Это необязательно, – говорит он.

– Не люблю ходить по улице голой, – отвечает она и случайно задевает стопку бумаг, лежащую на полке под телевизором.

Максим поднимается, насторожившись. От ответа Жени веет холодным прощанием, как и в прошлый раз. Она собирает разбросанные документы и задерживает взгляд на одном из них, повернув его к окну, чтобы свет от уличного фонаря помог ей прочесть написанное.

– Строганов? Знакомая фамилия…

– А как твоя? – спрашивает он, делая неловкий шаг ближе.

– Время вопросов вышло, – отмахивается Фомушкина, возвращая бумаги на место.

– Снова сбегаешь?

– Ухожу. Это разные вещи.

Она хватает сумочку и поворачивается к Максиму. Свет золотится на взъерошенных темных волосах, тишина давит, точно тяжелая бетонная плита. На лице Жени ни единой эмоции, во взгляде решимость.

– Ну пока, Максим Строганов. – Она проходит мимо, легонько хлопнув его по плечу.

– Стой! Погоди, – он бросается следом, наплевав на гордость. – Останься. Утром заберем твои вещи, и я отвезу тебя на вокзал.

Женя молча надевает сандалии и открывает дверь. Смотрит на Максима, прищуривается, взглядом пронзая насквозь, и лукаво приподнимает уголки губ.

– Нет, спасибо.

– Но…

– Когда пустят поезд в преисподнюю, там, может, и встретимся, а пока… Не разочаровывай меня, Максим. Было прикольно, но на этом все. Пожалуйста, не устраивай сцен.

Хлопает дверь. Максим делает пару шагов назад, но плиту уже не остановить. Она упадет ему на голову, куда бы он ни спрятался. Взгляд прилипает к ручке двери, кожу лица жжет, а по позвоночнику пробегает электрический разряд. Даже если Максим пойдет за Женей, это ничего не изменит. Такую суку и правда еще поискать. И он, вероятно, еще попытается, да вот только Фомушкина ни капли не лукавила, говоря, что на этом все и закончится. Их бартер состоялся, больше нечем обмениваться. Друг для друга у них уже ничего не осталось.