Глава 16

Дима закрывает дверь в гостиничный номер, и каждая мышца в его теле размякает, будто с кожи стекает жидкая металлическая броня, поддерживающая мясной и костяной каркас. База отдыха укрыта покрывалом ночи, в соседних номерах тихо, а с улицы доносятся лишь звуки ветра и ночной жизни мелкой живности. Зимин садится на край кровати, сцепив пальцы в замок и уставившись в пустоту. Нужно принять душ и лечь спать, но сил почти не осталось. Последние несколько дней были яркими, как вспышки фейерверков. Он видел их через отражение в своем зеркальном зале, моментами даже чувствовал что-то, цепляясь за образы близких людей, но уже завтра он снова останется один посреди опустевших зеркал. И это не вызывает грусти или тревоги, не вызывает ничего, кроме смирения. Так и должно быть. Дима уже решил, что ему достаточно просто наблюдать.

Проходит несколько минут, за ними бегут другие. Зимин продолжает сидеть, пытаясь поймать среди мыслей хоть одну светлую, но они гаснут прежде, чем получается дотянуться. Тяжело вздохнув, Дима упирается ладонями в колени, чтобы подняться, и тут слышит осторожный стук в дверь. Не нужно гадать, кто это может быть, но в глубине души Зимин все же надеется на ошибку. Скрипят дверные петли, на пороге она – та, перед кем он виноват куда больше, чем может вынести.

– Я ненадолго, – говорит Ксюша, пряча взгляд и переминаясь с ноги на ногу. – Можно войти?

– Конечно, – вымученно отвечает Дима и отступает.

Младшая Морева заходит в номер, закрывает за собой дверь и разворачивается, подтягивая пояс на халате. Светлые волосы еще влажные после душа, кожа лица, шеи и груди покраснела из-за долгого пребывания на открытом солнце.

– Не стоит разгуливать по базе в таком виде, – предостерегает Дима.

– Я почти весь день в купальнике проходила, – парирует Ксюша.

– Это я помню.

– Чу́дно.

Диалог рваный, бессмысленный. Оба знают, что эта прелюдия не поможет расслабиться, но продолжают осторожничать. Она ради него, он ради нее. Взаимная защита, но оба беззащитны друг перед другом.

– Дим, я хочу еще кое-что сказать. Не уверена, кому это нужно больше – мне или же тебе, но… Если ты не против, я… – Ксюша опускает голову, крепче затягивает узел на поясе халата и делает глубокий вдох.

Зимин делает шаг вперед и протягивает руки к хрупким плечам. Ему невыносимо видеть Ксюшу такой: робкой, испуганной и запутавшейся. Это он поставил ее в такое положение.

– Ксю… – в каждом звуке звенят мольба и сожаления.

– Ты послушаешь? – тихо спрашивает она, но не теряет решимости. Костяшки на тонких пальцах белеют, а голубые глаза, уже полные слез, находят любимые карие. – Это прощание, Дим.

Он кивает несколько раз. Первая соленая капля срывается со светлых ресниц и скользит по розовой щеке. Зимин порывисто дергается с рефлекторным намерением обнять и утешить, но Морева отступает.

– Не надо. Это нестрашно. Я вообще-то планировала держаться, но еще не научилась так хорошо притворяться, как ты.

– Прости меня…

– И это тоже лишнее, – качает головой Ксюша и шмыгает носом, резкими движениями смахивая слезы с лица. – Дим, я не могу обещать, что перестану тебя любить. Не могу обещать, что забуду. Ты и мои чувства к тебе уже слишком глубоко, и это не мешает мне, никогда не мешало. Это не заноза или что-то вроде того, а моя неотъемлемая часть. Одна из лучших. Одна из любимых. Но кое-что тебе я все-таки пообещаю: я справлюсь, буду жить дальше. Так хорошо, как только получится. Я не сдамся. Клянусь! И если тебе когда-то станет интересно, как у меня дела, то, узнав, ты будешь рад за меня и горд, потому что я собираюсь делать лишь то, чем смогу гордиться. Собираюсь выбирать только то, что сделает меня счастливой.

Дима теряет контроль над телом, почти не дышит. Слушает и смотрит, словно издалека, застыв посреди своего зеркального зала, где теперь лишь ее отражения: десятки лиц со всех сторон; десятки пар блестящих небесных глаз; десятки розовых прекрасных губ.

– Ты всегда был моей мечтой, Зимин. – Ксюша сокращает дистанцию между ними, касаясь ладонью его похолодевшей щеки, и улыбается сокрушительно нежно. – Сколько я себя помню, было именно так: первый во всем, в каждом списке желаний, только ты. И ты не перестанешь быть ею – моей мечтой.

Голос Моревой проносится по залу, точно ураган. Спокойный, но наделенный невероятной силой. Пол вибрирует, хруст треснувших зеркал закладывает уши Зимина. Трещины ползут по блестящим поверхностям, расширяя старые расколы и проводя новые. Лица Ксюши множатся. Она повсюду.

– Я точно не знаю, что именно ты о себе думаешь. Да это и неважно сейчас. Ты обычный парень, а люди ошибаются на свой счет даже чаще, чем на чужой. Но я расскажу тебе, кто такой Дима Зимин. Расскажу о том, кого я знаю. Он точно есть. Ты его не придумал. Ты был им и остаешься до сих пор.

Осколки звенят, звуча как безумные крики отчаяния. Куски зеркал падают, бьются о мраморный холодный пол и разлетаются крошками, истошно визжа. Дима не может это остановить. Не понимает, что происходит, ничего не контролирует.

– Он очень добрый. Смелый и ответственный. Он лучший из всех, кого я встречала. Самый теплый и уютный. Когда я с ним, мир меняется, становится безопасным и радужным. А еще он сильный. Очень сильный. Он запретил себе бояться, сражаясь за других, хоть ему самому нужны были помощь, защита, забота. Он заслуживал и заслуживает их, как никто другой. И он должен был получить их от тех, кого все это время оберегал.

Ксюша замечает, как округляются глаза Димы. В них столько паники, столько болезненного отчуждения. Он боится это слышать. Боится, потому что это правда, бросающая тень вины на его близких. И, вопреки всему, эта тень невероятно тяжела, физически ощутима. Она не ломает костей, а вот психику даже очень.

– Прости нас, Дим. Ты не хочешь, чтобы мы знали, и я понимаю почему. Не хочешь, чтобы мы винили себя, снова нас защищаешь. И, вероятнее всего, другие не узнают, ведь ты будешь еще осторожнее, еще хитрее, но, раз уж я тебя поймала, то… Я прошу у тебя прощения за всех нас. За твою маму и отца, которые взвалили на тебя слишком много и оставили одного в самый жуткий момент. Прости за Мишу и за Сашу. За то, что они чересчур на тебя полагались. За то, что приходилось решать их проблемы, забывая о себе. И я тоже прошу у тебя прощения… – голос Ксюши срывается на хрип, и Дима запрокидывает голову, таращась в потолок и практически задыхаясь. Морева врезается лбом в ключицы Зимина и продолжает с решительным надрывом: – За то, что тебе приходится переживать за меня. Прости нас. Умоляю, прости. Мы не заметили, не досмотрели, упустили. Дима, так не может продолжаться. Пожалуйста, прошу тебя, остановись. Ты сделал даже больше, чем должен был. Отдал нам все. Хватит! Достаточно. Ты не обязан. Отпусти это все, перестань стараться для других. Дальше мы сами, а ты… ты важен для нас, просто так, без причин. Поверь мне, это правда. Ты можешь злиться, можешь бояться, ненавидеть, обижаться, сомневаться и ошибаться. Кричать, крушить все, менять, передумывать, но ради себя. Слышишь? Только ради себя. Это право не нужно заслуживать, оно есть у тебя с рождения. Ты здесь не для того, чтобы облегчать чужие жизни, а для того… чтобы жить свою.

Звук голоса Ксюши резонирует со звоном разбивающихся зеркал. Все они, одно за другим, осыпаются и превращаются в горы осколков, устилающих пол. Впереди виднеется что-то – еще одно зеркало. Новое, большое, бесконечно тянущееся ввысь, пронзая пустоту. Дима шагает к нему, приглядываясь. В ступни вонзается острая крошка, ноздри, нёбо и горло саднят при каждом вдохе и выдохе. Там она, тоже она. Отражение Ксюши, мерцающее в синеватом свете, ласково улыбается Диме и протягивает руку, но не ему. Появляется ребенок лет девяти, тянется к раскрытой ладони Ксюши, но боязливо отдергивает руку, поглядывая на взрослую версию себя, что уже еле стоит на ногах. Дима в ужасе смотрит на себя маленького: огромные темные глаза в красной сетке воспаленных капилляров, веки и нос опухшие, губы сухие, искусанные. Выцветшая серая с мышами пижама не по размеру, на правой ноге два носка – красный и желтый – как оберег от кошмаров. Он все это время был здесь, все эти годы, запертый за стенами круглого зеркального зала, в центре которого была другая часть Димы Зимина – та, которая была нужна окружающим, вынужденно повзрослевшая, собранная, беспроблемная и безэмоциональная.

– Я, наверное, не имею права еще о чем-то просить тебя, но прошу… – произносит Ксюша, и ее образ исчезает из зеркала, растворяясь в светящейся дымке. Морева остается лишь в реальности, продолжая цепляться за окаменевшие плечи Зимина. – Пожалуйста, Дима… пожалуйста, пойми, ты не существуешь как чья-то подстраховка или тень. Распечатай все то, от чего пришлось отказаться для спокойствия других. Это непросто, но ты и сам знаешь, способы есть, выходы есть. Ты видел все варианты своими глазами – хорошие, правильные.

Малыш в отражении с обидой смотрит на того, кто бросил его здесь. Его губы кривятся, и пронзительный плач, переходящий в визг, заполняет разрушенное зазеркалье. Дима морщится от режущей боли в груди, от количества эмоций, что стремительно наполняют его. Он не может поверить, что наконец-то увидел в одном из зеркал себя – одинокого и страдающего мальчишку, которого никто не спас, потому что не видел и не знал о его существовании. Дима подходит вплотную к зеркалу и опускается на ледяной пол. Вглядывается в свое отражение, склонив голову, и пока даже не представляет, что должен сделать. Не знает, как все исправить, но то, что он нашел это место, уже меняет привычный ход вещей.

– Дим, я верю в тебя. Всегда буду верить, – обессиленно бормочет Ксюша. – Я не стану гадать, как ты это сделаешь, скоро ли, с чьей-то помощью или без, с нами или с кем-то еще. Ты сможешь, Дим, точно сможешь. Это моя мечта, самая большая и важная. Я буду восхищаться тобой, буду ставить в пример. Любить и гордиться. И однажды даже согласна приехать на твою свадьбу или на любое другое торжество, чтобы увидеть тебя счастливым. Не для своего успокоения, а для того, чтобы порадоваться за тебя и полюбить еще сильнее. Мне все равно, как это произойдет. Это случится, потому что я знаю тебя, потому что ты всегда исполнял мои мечты. И даже если ты думаешь, что уже прыгнул, то… ты взлетишь, Зимин. Взлетишь, если сам захочешь, решишь и разрешишь себе, а мы поймаем, как только скажешь, как только попросишь. Обещаю тебе. Я обещаю, – шепчет она и прижимается губами к его шее. Это не поцелуй и не укус – нечто среднее. Чувственная печать под каждым ее словом.

Морева роняет отяжелевшие руки и отступает. Она сделала все, что собиралась, но Дима ее притягивает и заключает в объятия. Его ресницы влажные, легкие печет, а ладони и ступни покалывает от призрачных осколков. Наполовину он все еще там – в своем разрушенном зазеркалье, сидит перед одиноким зеркалом.

«Я скоро вернусь», – говорит он малышу в отражении и поднимается. Тот вздрагивает и пятится, обхватывая себя руками.

«Нет! Не вернешься! Ты меня бросишь! Снова!» – верещит он.

«Больше нет. Обещаю. Подожди еще немного».

«Обещаешь?» – недоверчиво переспрашивает малыш.

«Обещаю, – повторяет Дима. – Теперь я знаю, где тебя искать».

Через мгновение Зимин возвращается в реальность, где его ждет Ксюша. Малышка Морева, от которой он не ожидал ничего подобного.

– Я люблю тебя, – говорит Дима и, ощутив полный контроль над телом, обнимает ее еще крепче.

– И я тебя, – выдыхает она.

Оба знают, что это не то признание, после которого жизнь волшебным образом преображается. Это проклятое заклинание и еще одно обещание перед неизбежным прощанием. Постараться. Попробовать снова все исправить. Верить. Надеяться. Мечтать и исполнять мечты. Жить. Последнее – самое важное. Не имитировать жизнь, а действительно жить.

– Держись, – просит Дима и поднимает Ксюшу на руки.

Она скрещивает ноги у него за спиной, а он несет ее в ванную комнату, забирается в душевую кабину и тут же включает воду. Прохладные капли летят на головы, впитываются в ткань халата, струятся по коже.

– Ксю, я пока не могу исполнить твою самую большую мечту, но… – Зимин осторожно ставит Мореву на ноги и берет в ладони ее лицо, поглаживая щеки подушечками больших пальцев. – Представим, что это дождь.

– Это дождь, – без капли сомнений шепчет она и тянется к его губам.

* * *

Жарко. Есть ощущение, что кто-то забыл закрыть дверь в преисподнюю. Краснодар встречает уже привычными пробками, папа тихонько бурчит, вцепившись в руль, а мама дремлет на переднем сиденье. Я завидую ей, ведь не спала прошлой ночью. Была слишком занята подсчетом родинок на теле Зимина и пыталась откусить такой большой кусок счастливого пирога, какой только смогла в себя вместить, ведь теперь все что остается – ждать. Не возвращения Димы ко мне, нет. Мы и вместе-то не были, не за что цепляться. Я буду ждать его исцеления и хороших новостей. А еще молиться, чтобы все сложилось именно так, как лучше для него.

Наконец-то добираемся до дома, но времени на то, чтобы прийти в себя и поваляться под кондиционером, немного. Денис атакует мой телефон с самого утра, и я могу его понять, но это не значит, что буду жалеть. Наверное, если смотреть отстраненно, я виновата куда больше, чем он. Пора признать вину и понести наказание. Не могу сказать, что готова, но и отступать не намерена. Расставание – маленькая смерть, потеря, но умереть в жизни какого-то человека – не то же самое, что умереть по-настоящему. И лучше уж потерять кого-то или позволить ему потерять тебя, чем потеряться вовсе. Лучше для всех, и для себя в первую очередь. Не понимать, кто ты и чего на самом деле хочешь, где болит, а где чешется. Не знать своих чувств, прикрывая их ложными и выгодными для других. Закрывать глаза на желанное будущее и смотреть в ту сторону, куда указывает чужой палец. Это ужасно.

Переодеваюсь, наношу солнцезащитный крем на лицо и шею, наскоро собираю волосы в хвост и натягиваю на голову кепку. Как удивительно просто быть не улучшенной версией себя, а совершенно обычной рядом с теми, чье мнение тебя ни капли не интересует. Собираюсь стремительно покинуть квартиру и отправляю Дэну сообщение, что скоро буду на месте встречи, но у двери меня застает оклик матери:

– Ксюшенька, а ты куда? – Она выглядывает из кухни. – Обед почти готов.

– Я не голодна, мам.

– Милая, на тебе лица нет…

– Оно на месте, – жестче отзываюсь я, – просто не накрашено.

– Я не об этом. Что-то случилось?

– Пока нет, но мне нужно идти.

– Ксюша! – взволнованно вскрикивает она. – В чем дело? Куда ты собралась?

– Мам, давай не сейчас. У меня сегодня другая битва, силы нужны для нее.

– О чем ты говоришь?

От глубокого вдоха расширяются легкие. Я не хочу быть жестокой, не хочу вести себя как истеричный ребенок, который вопит, чтобы на него обратили внимание и поддались капризам. Спокойно выдыхаю и смотрю матери прямо в глаза, ощутив, как нити, закрепленные на моих руках и ногах, точно на кукле-марионетке, натягиваются:

– Мам, послушай меня, пожалуйста. Я знаю, что ты проявляешь заботу. Знаю, что волнуешься, потому что любишь. А еще знаю, что я уже достаточно взрослая, чтобы не докладывать тебе о каждом своем шаге. И если мы не хотим, а я очень этого не хочу, чтобы наши отношения непоправимо испортились, тебе стоит ослабить хватку. Не заставляй меня хранить от тебя секреты. Чем больше ты хочешь знать, тем меньше мне хочется рассказывать.

– Но я только… я-я-я… – растерянно произносит мама.

– Мы поговорим с тобой вечером. Ладно? – продолжаю все тем же ровным тоном. – Мне, как никогда, будет нужна материнская поддержка, а сейчас мне пора идти. Это не опасно, но сложно и важно для меня.

– Хорошо, – тихонько соглашается мама, и я отворачиваюсь прежде, чем она успеет заплакать.

Даже в пекло парк «Краснодар» полон посетителей, но мне некогда очаровываться сложностью дизайнерских решений и красотой привезенных экзотических деревьев и кустарников. Быстрым шагом иду к оплетенной плющом деревянной изгороди, которая скрывает в тени скамейки, и первое, что бросается в глаза, – букет: нежно-голубая упаковка, белые мягкие бутоны пионовидных роз. Сердце бьет по позвоночнику, решимость содрогается, а трусость шипит: «Может, не сейчас?»

– Привет, – говорит Дэн, поднимаясь мне навстречу.

Не отвожу взгляда от цветов. Они прекрасны, но дело не в этом. Я не могу посмотреть на Дениса. Боюсь, что он прочтет в моих глазах больше, чем я готова рассказать. Боюсь увидеть в его глазах то, за что еще долго буду себя ненавидеть.

– Привет, – отвечаю я, так и не поднимая головы.

Неловкое молчание между нами уже ставит точку, но глупо надеяться, что все пройдет легко. Это совсем не в характере Дэна – принять, понять и отпустить.

– Давай сядем, – предлагаю и первой опускаюсь на скамейку, снимаю кепку и мну ее в руках.

Денис садится рядом, букет кладет между нами. Я пыталась придумать начало разговора. Подбирала фразы и слова, пока смотрела сегодня на поля через окно машины, но сейчас не могу вспомнить ничего путного.

– Я так понимаю, ты меня бросаешь? – спрашивает он, и я уже слышу зарождающуюся истерику.

– Хочу расстаться.

– И мне должно стать от этого легче? От формулировки? Ты, черт возьми, серьезно?

– Дэн, мне жаль. Честно. Я не хотела, чтобы все так получилось. Но мы больше не можем… дело…

Денис грязно ругается, а я смиренно жду, пока он закончит. Мимо проходит пожилая пара: бабуля осуждающе цокает, а дедушка показательно отворачивается. Видимо, на старости лет не скучаешь по подростковым ссорам.

– Вот только не надо этой херни, Ксюша. Даже не смей. Дело не в тебе, во мне. «Ты хороший, бла-бла-бла», – злобно цедит Денис. – У нас все было отлично. Ты говорила, что любишь меня, мы хотели съехаться после Нового года, но стоило тебе свалить на две недели вместе с Фомой, как… – Он бьет по букету, отшвыривая его в сторону. – Вот она, твоя любовь и верность. Я так и знал! Так и знал, что нельзя тебя отпускать…

Я поворачиваю голову. Дэн, сгорбившись, утыкается лбом в сплетенные пальцы. Не знаю, что хуже: мое предательство или его уверенность в том, что он обладал мной до такой степени, чтобы решать такие вещи.

– Я же верил тебе. Ждал. Столько ждал, – с горькой яростью бормочет он. – А ты все просрала. Подтерлась и выкинула.

Грубо, но довольно правдиво, поэтому я все же хочу попытаться поставить не дерьмовую точку, а просто точку. Мы ведь когда-то были друзьями. А может, и нет. Я уже не знаю.

– Мне жаль. Я старалась, сама верила, но…

– Жаль? Тебе жаль?! – кричит он, вскакивая. – Когда ты старалась, а? Юзала меня, как хотела, как было удобно!

– Ты можешь успокоиться? – напряженно прошу я, потому что внимание прохожих нервирует больше, чем его вопли. К ним-то я уже привыкла. – Попробуй послушать хоть раз меня, а не только себя.

– Ну давай! Послушаю оправдание маленькой шлюхи! Даже любопытно, какую сказку вы с Фомой выдумали, чтобы выставить меня дебилом.

Вскидываю голову, вглядываясь в хорошо знакомое лицо, и чувствую, как ток решимости бежит по венам. Это хорошо. Адреналин ускорит процесс. Дэн еще не знает, что именно я сделала, но уже пришел к каким-то выводам. Они недалеки от истины. Возможно, у него отличная интуиция, а возможно, это очередной показатель того, что Денис не знает меня и не хочет узнавать. Даже забавно. Он обвинил меня раньше, чем я предала его. Так есть ли разница, какой он меня запомнит, если образ уже утвержден? Пусть все закончится. Я в любом случае не могу облегчить для нас обоих этот момент.

– Я никогда тебя не любила, – говорю я, и выражение лица Дениса вмиг меняется. – Поначалу ты мне действительно нравился, но наши отношения не больше чем фарс. Ты все вытаскивал из меня силой и манипуляциями. Выпрашивал, вынуждал. Если ты думаешь, что только я тебя юзала, то ошибаешься. Бо́льшую часть времени мне приходилось тупо подыгрывать, потому что твои истерики просто невыносимы. Все эти облизывания и скулеж, нежности и постоянные созвоны с переписками. Меня тошнит от всего этого, и от тебя тоже. Продолжать?

Дэн смотрит на меня исподлобья, губы воинственно поджаты, а подбородок сморщен от обиды.

– Я не понимаю… На хрена ты вообще согласилась со мной встречаться? Зачем говорила, что любишь?!

– Потому что дура, – коротко и емко отвечаю я и нащупываю пачку сигарет в сумочке.

Денис опускается передо мной на корточки, а я смотрю сквозь полупрозрачный дым на букет, что медленно умирает под прямыми лучами южного солнца. Отношения между людьми бывают двух видов: нежные и капризные, как эти срезанные цветы, и такие, как упаковочная пленка, что с трудом разлагается в земле за сотню лет. В первом случае достаточно лишь непродолжительного безразличия или крошечной ошибки, чтобы все увяло и сгнило, а во втором – только в костер бросать, чтобы быстро избавиться.

– Ксю, послушай, я, наверное, перегнул, – пристыженно произносит Денис, и я ухмыляюсь его предсказуемости: сначала надавить, а после пожалеть и извиниться. В этом весь он. На этом мы и держались. Дэн заставлял меня чувствовать себя виноватой, а после прощал и извинялся сам, создавая видимость решения проблемы. – Я просто очень соскучился. Разлука с тобой меня убивает. Давай нормально поговорим и со всем разберемся. Ты же знаешь, я люблю тебя. А я знаю, что и ты…

– Нет, – мигом обрываю я.

– Что «нет»?

– Не люблю. Я же сказала.

– Посмотри на меня и скажи это…

Отрываюсь от разглядывания букета и смело встречаю щенячий взгляд. Сейчас Денис совсем не похож на Мишу. Если честно, я даже не помню, как точно выглядел Леванов в жизни, а не на фото. Он подарил мне много страхов, но самый опасный – этот: бояться отказывать. Прости, Миша, но я сейчас отказываюсь и от этих воспоминаний о тебе.

– Я тебя не люблю, – произношу не моргая.

– Вот сука, – то ли ухмыляется, то ли всхлипывает Денис. – Что там такого случилось в Ростове? Что заставило тебя так быстро переобуться?

– Это случилось еще до Ростова.

– Нет. До поездки ты была другой. Была моей.

От последней фразы меня начинает натурально мутить. Не без труда справляюсь с тошнотой и шумно вздыхаю. Я не хотела доводить до этого. Не хотела раскрывать все карты, но, похоже, выбора нет. Победителей не будет, но и партия наконец-то закончится.

– Ты так сильно хочешь узнать причину, да? Ладно, мне не жалко. Считай это прощальным подарком. Чтобы, если уж ты и ненавидел меня, то хоть за дело. Я влюбилась, Дэн, по-настоящему. Влюбилась и поняла, что к тебе не чувствую даже сотой доли того, что могу.

– И кто это? – Верхняя губа Дениса угрожающе подскакивает, но мне не страшно. Мысли о Диме, точно защитный барьер, обволакивают сердце, а все остальное заживет.

– Неважно. Главное, что не ты.

– Ты с ним спала?

– Как же тебя дергает от того, что я тебе так и не дала.

– Спала или нет?!

Ничего не отвечаю, но это уже и не нужно. Крыть Дэну нечем.

– Какая же ты тварь… – Он пыхтит, безумно смеется, и слюни летят во все стороны вместе с оскорблениями.

Мои глаза наполняются слезами, жгучими, точно сок чили. Обида душит, но я не могу ничего возразить и не собираюсь поливать грязью в ответ. Все, чего я хочу, так это никогда больше его не видеть, но и этого не будет, ведь мы учимся в одной группе.

– Знаешь что?! Пошла ты, шалава! Если надумаешь приползти, хрен я даже заговорю с тобой! – в сердцах орет Денис и уходит, пнув многострадальный букет.

Опускаю голову, прижимая пальцы к гудящему лбу. Сильно сомневаюсь, что этот разговор последний, но назад пути нет, да он мне и не нужен. Расплата действительно болезненна, чувствую себя грязной, помойная вонь стоит в носу. Стоило ли оно того? Закрываю лицо руками, слезы падают на ладони. Стоило. Еще как стоило.

– Девушка, вы в порядке? – слышится тихий женский голос. – Вам помочь? Такси вызвать или…

– Нет, спасибо, – хрипло отзываюсь я.

– Точно?

– Да. Я рядом живу, доберусь.

– Ладно…

Надеваю кепку, пониже опустив козырек, и встаю.

– Он идиот, – с пониманием замечает незнакомка.

– Мы оба хороши, но еще раз спасибо за поддержку, – киваю я и выхожу из тени.

Срезаю путь, где только возможно, глядя под ноги. Вваливаюсь в квартиру, стряхиваю с ног шлепки, швыряю кепку на верхнюю полку и иду в гостиную.

– Ксю… ша… – сбивчиво произносит мама.

Показываю свое зареванное лицо и сажусь рядом с ней на диван. Укладываю голову на колени матери и не сдерживаю слезы и дрожь от рыданий.

– Моя маленькая, моя девочка, – приговаривает мама, поглаживая меня по волосам. – Что такое? Что случилось?

– Мы расстались с Денисом.

– Милая, такое быва…

– Я сама его бросила, – перебиваю сурово, догадываясь, к чему может привести ее монолог. Он мне не нужен, как не нужны советы или психологическая помощь. – Мам, я понимаю, что тебе больше нравится видеть меня радостной или хотя бы спокойной, ведь это приносит покой и тебе, но… Это жизнь, всякое бывает, случается. Я не могу прожить ее под линейку. Не хочу. Ты наверняка еще не раз увидишь меня в слезах, увидишь мои злость и печаль. Пожалуйста, не забирай их у меня, не заставляй скрывать. Будь просто моей мамой, к которой я могу прийти и упасть вот так на колени. Которая пожалеет меня и продолжит любить, даже если я где-то сильно ошиблась. Мне нужно это, только это – поддержка и принятие. С остальным я должна научиться справляться сама, а если не получится, то обещаю: я попрошу о помощи. Не только для тебя ситуация Саши стала уроком, мы все его выучили. Давайте пока обойдемся без новых.

Ее ладонь замирает на моих волосах, затем исчезает, а вместо нее я чувствую долгий поцелуй, полный родительской любви. Это еще не конец, не победа в противостоянии контролю, но первый шаг к диалогу. Я больше не буду молчать и скрываться. Очень надеюсь, что мы сможем выстроить мостик и выбросить ненавистный мне стеклянный шар безопасности, ведь в него я уже точно не вернусь.

– Спасибо, мам, – говорю тихонько, – я полежу так еще немного?

– Сколько хочешь, милая.