Глава 12

Петербургское дворянское собрание располагалось на Литейном проспекте, в здании, которое само по себе служило памятником сословной иерархии.

Трёхэтажный особняк в стиле ампир — белые колонны, фронтон с гербом Санкт-Петербургской губернии, чугунная решётка у входа и два каменных льва, которые смотрели на посетителей с тем же выражением, с каким смотрели на просителей и во времена моей первой молодости: снисходительно, но без энтузиазма.

Здание выполняло несколько функций.

Здесь заседало Дворянское собрание — орган сословного самоуправления, который избирал уездных предводителей, рассматривал прошения о внесении в родословные книги, проводил сословные выборы и, в общем, занимался тем, чем занимаются все бюрократические структуры.

Здесь же располагалась канцелярия губернского предводителя дворянства и архив родословных книг — от Рюриковичей до жалованного дворянства, — в которые нам предстояло вписать фамилию Фаберже.

Мы прибыли втроём: я, отец и наш бессменный адвокат Данилевский. Стряпчий выглядел, как всегда, безупречно: тёмный костюм, очки в золотой оправе, портфель из крокодиловой кожи и готовность к любому повороту событий.

Василий был в парадном костюме, со знаком девятого ранга на лацкане. Орден мы оставили дома — являться в дворянское собрание с орденом на груди было бы дурным тоном. Достаточно было грамоты — той самой, подписанной рукой государя и скреплённой печатью Капитула.

Внутри здание оказалось именно таким, каким я его представлял: мраморные полы, портреты губернских предводителей на стенах, запах старой бумаги и полированного дерева. Канцелярия располагалась на втором этаже — просторная приёмная с дубовыми стойками, за которыми сидели чиновники в мундирах.

Нас принял титулярный советник Рябинин — мужчина лет пятидесяти, лысеющий, но с аккуратными старомодными бакенбардами. Кабинетик у него оказался скромный — маленький, заставленный шкафами от пола до потолка.

— Итак, господа, что у нас здесь…

Рябинин разложил перед собой наши бумаги.

Грамота об ордене Святой Анны первой степени — оригинал в кожаном переплёте, с государственной печатью. Метрические свидетельства на каждого члена семьи. Свидетельство о браке родителей. Выписка из купеческой гильдии — подтверждение прежнего сословия, выписка из Гильдии артефакторов, подтверждающая ранг и профессию…

Рябинин изучал документы с тщательностью ювелира и придирчивостью графолога. Данилевский сидел напротив с невозмутимостью сфинкса — он готовил эти документы лично и знал, что придраться не к чему.

— Документы в полном порядке, — наконец, произнёс Рябинин, аккуратно складывая бумаги в стопку. — Грамота подлинная. Метрики — в порядке. Основание для внесения рода Фаберже в шестую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии — орден Святой Анны первой степени, жалованный лично Его Императорским Величеством…

— Каковы сроки рассмотрения? — спросил Данилевский.

— По регламенту — до трёх месяцев. Однако… — Рябинин замялся. Его пальцы, лежавшие на стопке документов, чуть дрогнули. Жест мелкий, но красноречивый: чиновник готовился сообщить нечто неприятное. — Однако я обязан вас предупредить. По вашему делу имеется возражение.

Мы с отцом удивлённо переглянулись.

— Возражение? — переспросил Данилевский.

— Одно из депутатских прошений оспаривает основания для внесения рода Фаберже в родословную книгу, — Рябинин говорил осторожно, подбирая слова. — Формулировка: «недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения».

Я почувствовал, как отец рядом со мной напрягся. Не вздрогнул, не выдал себя — просто стал жёстче, как металл, который закаливают в холодной воде.

— Кто подал возражение? — спросил я.

Рябинин поднял на меня глаза — и я увидел в них то, что видел у чиновников, зажатых между долгом и страхом: желание помочь и невозможность это сделать.

— Прошу прощения, Александр Васильевич, но я не имею права разглашать данную информацию. Таков регламент. Возражающая сторона имеет право на анонимность до момента официального рассмотрения.

— Анонимность? — Данилевский приподнял бровь. — Депутатское прошение может быть анонимным?

— Не анонимным — конфиденциальным, — уточнил Рябинин. — Имя заявителя известно комиссии, но не сообщается стороне, против которой подано возражение. Во избежание конфликтов, сами понимаете…

Во избежание конфликтов. Замечательная формулировка. Как будто конфликт не начался в тот момент, когда кто-то решил оспорить орден, жалованный лично государем.

— Возражение не блокирует процедуру, — поспешил успокоить Рябинин. — Но обязывает комиссию провести расширенную проверку. Это может увеличить срок рассмотрения. Вместо трёх месяцев — до шести. В некоторых случаях — до восьми.

Восемь месяцев вместо трёх. Кто-то хотел не остановить нас — а задержать. Набросать палок в колёса, которые только начали крутиться.

— Хочу заверить вас, — Рябинин понизил голос, — что орден Святой Анны первой степени, пожалованный лично государем, является одним из сильнейших оснований для внесения в родословную книгу. Комиссия будет объективна. Возражение будет рассмотрено, и… — он позволил себе полуулыбку, — я бы не стал излишне беспокоиться. Оснований для отказа я не вижу.

Утешение слабое, но хотя бы честное. Рябинин был из тех чиновников, которые не лгут — но и не говорят всей правды.

Мы поблагодарили его, получили расписку о принятии документов и вышли из кабинета.

На улице было солнечно и тепло — июньский Петербург не разделял наших тревог. Трамваи звенели, прохожие спешили по делам, цветочница на углу зазывала покупателей. Мы остановились у машины. Штиль ждал — как всегда, невозмутимый, с газетой, которую он, как всегда, не читал.

— Кто посмел? — спросил отец.

— Вопрос правильный, — кивнул я. — Кто в Петербурге настолько ненавидит нашу семью, чтобы оспаривать орден, пожалованный государем?

Данилевский крепче перехватил портфель.

— Я наведу справки. У меня есть контакты в канцелярии Дворянского собрания.

— Сколько это займёт времени? — спросил я.

Адвокат слегка улыбнулся.

— Два-три дня. Может быть, быстрее. Имя заявителя — не государственная тайна. Это внутренний документ Собрания, и доступ к нему имеют все члены комиссии. А члены комиссии — люди, и у людей бывают знакомые.

— Действуйте, — сказал я. — Чем скорее мы узнаем, кто за этим стоит, тем скорее сможем принять меры.

Данилевский кивнул, сел в свой автомобиль и уехал. Мы с отцом остались у машины.

Василий молчал. Смотрел на здание Дворянского собрания — на белые колонны, на каменных львов, на герб на фронтоне. Лицо его было неподвижным, как маска. Но я видел: костяшки пальцев побелели. Знакомый жест — сжатые кулаки. Контролируемая ярость мастера, который привык держать себя в руках.

— Отец, — сказал я тихо. — Мы справимся. Как всегда справлялись раньше.

Василий посмотрел на меня. Потом медленно разжал кулаки.

— Знаю, — ответил он. — Просто… я устал. Устал от того, что каждый наш шаг вперёд кто-то пытается превратить в два шага назад.

— Это Петербург, — напомнил я. — Здесь так было всегда. И полтора века назад — тоже.

Отец чуть усмехнулся. Он не знал, насколько буквально я это говорил. Но усмешка была — и это уже было хорошо.

* * *

Данилевский появился у нас вечером следующего дня.

Мы собрались в кабинете — я, отец, Данилевский. Лену я не стал звать: она в последнее время и так взвалила на себя слишком много, и новость о палках в колёса дворянства могла стать последней каплей. Сестрица заслуживала хотя бы несколько спокойных вечеров.

— Барон Антон Яковлевич фон Майдель, — произнёс Данилевский, раскрывая портфель и доставая бумаги. — Полагаю, это имя вам хорошо известно. Именно он подал возражение в комиссию три дня назад — то есть на следующий день после публикации списка награждённых в «Правительственном вестнике».

Я кивнул. Ожидаемо.

Барон Антон Яковлевич фон Майдель. Отец Эдуарда. Человек, который предлагал мне десять тысяч рублей за спасение жизни его сына и был оскорблён отказом.

Человек, получивший ожоги на лице из-за бракованных артефактов — и до сих пор считавший, что виноваты Фаберже, хотя наша невиновность была доказана судом.

Человек, чей сын проиграл мне дуэль.

Человек, чья мечта о помолвке Эдуарда с Аллой Самойловой разваливалась — и который, возможно, подозревал, что я имею к этому отношение.

Короче говоря — человек, у которого хватало мотивов, чтобы ненавидеть Фаберже так, как ювелир ненавидит зазубренный штихель.

— Формальное основание возражения? — спросил отец.

— «Недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения орденом Святой Анны первой степени», — процитировал Данилевский. — Барон утверждает, что победа на Императорском конкурсе не может считаться достаточным основанием для столь высокой награды. Ссылается на прецедент тысяча восемьсот девяносто второго года, когда орден был отозван у купца Зубатова после выяснения, что его заслуги были преувеличены.

— Зубатов тогда подделал документы, — я покачал головой. — Мы — победили на конкурсе при единогласном решении комиссии в присутствии двухсот человек. Это не одно и то же. Кроме того, орден нам пожалован личным решением императора.

— Разумеется, — Данилевский поправил очки. — Возражение барона не имеет юридической силы в строгом смысле. Орден пожалован лично государем, и оспаривать решение монарха — дело рискованное даже для дворянина. Но…

— Но оно может затянуть процесс, — закончил я.

— Именно. Комиссия обязана рассмотреть возражение, провести проверку, запросить дополнительные документы… Всё это — время. И барон это прекрасно знает. Ему не нужна победа — ему нужна задержка. Иными словами, он просто треплет вам нервы.

— И зачем ему это? — вздохнул отец, хотя прекрасно всё понимал.

— Месть, — ответил я. — Он понимает, что возражение не остановит наше дворянство. Но он может испортить нам праздник. Показать, что даже с орденом на груди мы для него — выскочки.

Данилевский перебирал бумаги. Отец смотрел в стену — туда, где висела старинная фотография мастерской.

— Стратегия противодействия, — сказал Данилевский, и его голос приобрёл тот деловой тон, который я больше всего ценил в нашем адвокате. — Возражение барона — бумажный тигр. Нам нужно ускорить процесс рассмотрения. Для этого необходима поддержка влиятельного дворянина, который мог бы замолвить слово перед комиссией. Не давить — именно замолвить. Показать, что род Фаберже имеет покровителей, и что возражение барона — личная вендетта, а не обоснованная претензия.

— И что же теперь, нам государю писать? — спросил отец.

— Не рекомендую, — Данилевский покачал головой. — Канцелярия Его Величества рассматривает обращения месяцами. Слишком много просителей, слишком мало времени. Мы скорее получим ответ от Дворянского собрания, чем из Зимнего.

— Великий князь? — предложил Василий, глядя на меня.

Я покачал головой.

Алексей Николаевич уже оказал мне великую милость — разрешение на досрочный экзамен. Являться к нему с очередной просьбой, не сдав ещё экзамена, — дурной тон. Великий князь дал мне шанс. Пока я этот шанс не реализовал — просить о новых одолжениях было бы… наглостью. А наглость — не лучшая стратегия в отношениях с императорской фамилией.

— Нет, — сказал я. — Великий князь так сделал для нас больше, чем мог.

— Тогда кто? — спросил отец.

— Графиня Шувалова, — ответил я без колебаний.

Данилевский чуть улыбнулся — одобрительно, как учитель, чей ученик дал правильный ответ.

— Наталья Романовна Шувалова, — повторил он. — Прекрасный выбор. Род Шуваловых — в первой части родословной книги, древнее дворянство. Графиня — родственница Эдуарда фон Майделя и прекрасно знает его отца. У неё есть выходы к нужным людям в Дворянском собрании, и она умеет действовать быстро. И, что немаловажно, она — ваш давний заказчик и покровитель.

— Я свяжусь с ней завтра, — кивнул я.

— Сегодня, — поправил Данилевский. — Каждый день промедления — день, который барон использует для укрепления своих позиций. Не давайте ему время, Александр Васильевич.

Адвокат был прав. Время — единственный ресурс, который нельзя восполнить. Ни деньгами, ни связями, ни орденами.

Данилевский ушёл, оставив копии документов. Я достал телефон и набрал знакомый номер.

— Дворец графини Шуваловой, — ответил знакомый голос Дуняши. — Слушаю вас.

— Добрый вечер. Александр Фаберже беспокоит. Могу ли я переговорить с её сиятельством? Дело срочное.

— Минуту, Александр Васильевич.

Через тридцать секунд в трубке раздался голос — резкий, бодрый, совершенно не старческий, несмотря на восемьдесят с лишним лет:

— Александр Васильевич! Какой приятный сюрприз. Надеюсь, вы звоните не для того, чтобы сообщить, что на Урале закончились изумруды?

— Это нам пока не грозит, ваше сиятельство. Я звоню по другому поводу. К сожалению, не столь приятному.

— Неприятности? — голос графини стал острее. — Рассказывайте. Я люблю чужие неприятности — они делают собственную жизнь интереснее.

Я коротко изложил ситуацию.

— Антон! — графиня фыркнула с такой силой, что, казалось, телефон вздрогнул. — Конечно, Антон. Кто же ещё! Этот человек — ходячее воплощение мелкой мстительности. Знаете, Александр Васильевич, я помню его ещё молодым офицерчиком. Уже тогда он был злопамятен и мелочен, как лавочник. Мой муж — покойный граф — говорил: «Антон Майдель обижается, как купец, а мстит, как дворянин: медленно, дорого и бессмысленно».

— Вы можете помочь, ваше сиятельство?

— Могу. И помогу. Более того — с удовольствием. — Графиня хмыкнула. — Председатель комиссии Дворянского собрания — Пётр Аркадьевич Строганов. Мы с ним знакомы… давно. Очень давно. Он был другом моего мужа — они вместе учились в Пажеском корпусе. Я позвоню ему завтра утром. Не просить — а сообщить, что возражение барона Майделя есть не что иное, как личная месть, не имеющая отношения к заслугам вашей семьи. Строганов — человек порядочный. Он не станет задерживать дело из-за капризов обиженного барона.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Не благодарите, пока результата нет. И, Александр Васильевич…

— Да, ваше сиятельство?

— Передайте отцу мои поздравления с орденом. Заслуженно. И скажите ему, что я намерена заказать у Дома Фаберже новый дамский комплект.

— Непременно передам, ваше сиятельство.

— Вот и славно. Спокойной ночи, молодой человек. И не переживайте из-за Антона Яковлевича. Я с ним разберусь.

Трубка щёлкнула. Графиня положила её с той же решительностью, с которой, вероятно, командовала прислугой, управляла имениями и приводила в трепет всех баронов на свете.

* * *

Утро следующего дня я уже был в тренировочном зале Барсукова.

Пятнадцать полноценных тренировок, литры пота, тонны упорства. И — видимый результат.

— Четыре стихии. Удержание на максимум, — скомандовал Барсуков, как обычно, без предисловий.

Я собрал конструкцию. Секунда. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять…

На двадцать шестой я почувствовал знакомое натяжение — вода начинала подтекать. Но вместо того, чтобы отпустить, я сжал контроль. Перераспределил давление. Компенсировал слабое место воздушным потоком — трюк, который придумал сам, на одной из вечерних тренировок. Вода стабилизировалась.

Тридцать пять…

Я отпустил конструкцию на сороковой секунде — контролируемо, чисто. Барсуков посмотрел на секундомер, потом на меня и кивнул с лёгким, едва заметным наклоном головы, который в исполнении Барсукова был эквивалентом стоячей овации.

— Сорок секунд, — произнёс он. — Стабильная четырёхслойная конструкция. С компенсацией через воздух — умно.

— Спасибо, Фёдор Владимирович.

— Благодарить будете, когда сдадите экзамен. Если темп сохранится — шанс у вас есть. Хороший шанс, но не стопроцентный. Экзамен — это не тренировочный зал. Там будет давление. Не моё — чужое. Пять пар глаз, каждая из которых ищет слабое место. И они его найдут. Ваша задача — чтобы это слабое место было недостаточно слабым для провала.

— Понял.

— Ещё три подхода.

Мы продолжили. Второй подход — тридцать восемь секунд. Третий — тридцать шесть: сказывалась усталость. Четвёртый…

На четвёртом подходе я собрал конструкцию, удержал тридцать секунд, но на тридцать первой что-то изменилось. Не в стихиях — во мне.

Резкая, острая боль вспыхнула в переносице, как будто кто-то ткнул промеж глаз раскалённой иглой. Мир перед глазами качнулся — влево, вправо, как палуба корабля в шторм. Я моргнул — и увидел красное. Красные капли на белых плитах пола.

Кровь хлестала из носа. Не капала, а именно хлестала потоком, как будто внутри прорвало плотину.

Конструкция рухнула — разом, неконтролируемо. Камни посыпались, огонь погас, вода растеклась, воздух рассеялся. Я покачнулся, но Барсуков мгновенно оказался рядом. Подхватил за плечо, усадил на скамейку, сунул мне под нос полотенце.

— Голову прямо. Дышите ртом.

Я прижал полотенце к лицу. Белая ткань мгновенно стала красной. Голова кружилась — не сильно, но ощутимо, как после трёх бокалов шампанского на пустой желудок. Перед глазами плыли чёрные точки.

Барсуков присел передо мной. Взял за запястье — проверял пульс. Лицо — напряжённое, сосредоточенное. Ни паники, ни суеты — военная выучка.

— Пульс учащённый, но ровный, — констатировал он. — Давление, скорее всего, подскочило. Кровотечение из носа — классический признак критической перегрузки стихийных каналов. Когда началось головокружение?

— На тридцать первой секунде, — ответил я через полотенце. Голос звучал гнусаво.

Барсуков нахмурился.

— Александр Васильевич, это первый сигнал. Тело просит вас остановиться. Энергетические каналы вышли на предел нагрузки. Ещё немного — и начнётся микроповреждение стенок каналов. А за микроповреждениями — каскадное разрушение. А за ним…

— Стихийное выгорание, — закончил я.

— Не обязательно. Но риск повышается. — Барсуков встал и посмотрел на меня сверху вниз — тем взглядом, который я видел у врачей, когда пациент пытается встать с постели раньше времени. — Тренировка окончена. Сегодня, завтра и послезавтра — полный отдых. Никаких стихий. Вообще никаких, включая зажигание свечей и создание лёгкого ветерка. Три дня абсолютного покоя.

— Фёдор Владимирович, у меня экзамен через…

— Через двенадцать дней. Я умею считать. И именно поэтому приказываю вам отдыхать. — Голос Барсукова стал жёстче. — Три дня отдыха сейчас — и вы восстановитесь. Продолжите тренироваться с кровотечением — и через неделю окажетесь в больнице, а об экзамене придётся забыть. И разрешение великого князя будет потрачено впустую. А я буду объяснять Алексею Николаевичу, почему допустил это.

Он был прав. Я это знал — и головой, и опытом полутора веков. Мёртвый камень может подождать три дня. Экзамен — тоже. Тело — нет.

Кровотечение остановилось через пять минут. Голова перестала кружиться ещё через десять. Но ощущение осталось — тупое, ноющее давление в переносице и висках, как будто кто-то надел мне на голову шлем на размер меньше.

— Спать, есть, гулять, — Барсуков перечислял, загибая пальцы. — Никакого кофе — он сужает сосуды. Никакого алкоголя. Много воды. Мясо, рыба, овощи. Фрукты. Если через три дня кровотечение не повторится, возобновим тренировки в щадящем режиме. По часу, не больше. И постепенно выйдем на прежний уровень к экзамену. А если повторится…

Барсуков посмотрел на меня. Молча. И в его молчании было больше, чем в любых словах.

— Не повторится, — сказал я.

Не потому, что был уверен. А потому, что альтернативы не было.