Глава 14

Дядя Костя ждал меня не в «Англетере», а на Апраксином дворе — в том самом кафе, с которого когда-то началось наше знакомство.

Видимо, информация была такого свойства, что Константин Филиппович предпочитал обсуждать её на своей территории, где каждый угол простреливался, каждый вход контролировался и каждый случайный посетитель проверялся на три поколения вглубь.

Штиль припарковался у знакомой арки. Со стороны Садовой улицы Апраксин двор выглядел почти респектабельно — витрины магазинов были начищены до блеска, сомнительные личности забились подальше во дворы, а запах свежего хлеба из пекарни на углу мешался с запахом кожи, табака и дешёвого одеколона.

Штрих — вечный ординарец Дяди Кости в неизменной кепочке, — встретил нас у входа в «Касабланку».

— Здрааавствуйте, Александр Васильевич, — протянул он гнусавым голосом и смерил моего телохранителя пристальным взглядом. — И тебе, бугай, не хворать. Шеф, эцсамое, ждёт.

Он провёл нас через зал кафе мимо столиков с клетчатыми скатертями прямиком в кабинет. Оставив Штиля и телефон двум громилам у дверей, я вошёл.

Дядя Костя сидел за столом в своём обычном облике: дорогой костюм-тройка, платиновые запонки, аккуратная стрижка и выражение лица человека, который знает больше, чем говорит. Это было его профессиональное качество — как у ювелира точность, а у снайпера терпение.

Перед ним на столе стоял ноутбук, и хозяин отставил его в сторону при моём появлении.

— Александр Васильевич, — Дядя Костя поднялся и пожал мне руку. — Присаживайтесь. Кофе? Штрих, организуй.

Штрих исчез и вернулся через минуту с подносом — три чашки, кофейник, сахарница. Кофе в «Касабланке», как и всегда, был превосходным.

— Итак, — Константин Филиппович вернулся на место и развернул ноутбук экраном ко мне. — По вашему вопросу нашлось кое-что интересное. Точнее — кое-кто.

— Слушаю.

Дядя Костя усмехнулся.

— Начну с того, что на чёрном рынке ваш сапфир не всплывал. Ни в Петербурге, ни в Москве, ни на закрытых аукционах в Европе — я проверил через свои каналы. Камень не продавали. Либо его ещё не выставляли, либо тот, кто его забрал, не собирается продавать. Второе — вероятнее.

Он открыл свёрнутое окно видеозаписи на весь экран. Запись стояла на паузе.

— Потому что человек, который убил ради камня, вряд ли станет его сбывать за деньги. Деньги — мотив воров. А здесь — что-то другое. — Дядя Костя сделал паузу, отпил кофе. — Но я нашёл другое. Не камень, а след того, кто мог его забрать.

Он нажал на клавишу, и видеозапись ожила.

Чёрно-белое изображение, зернистое, но достаточно чёткое. Камера наблюдения — судя по углу, установленная над стойкой регистрации в холле гостиницы. Временная метка в углу: 01:47.

— Ночь убийства того китайца, его отель.

На экране и правда был узнаваемый холл «Европейской». Пустой, тускло освещённый. Ночной портье за стойкой, полусонный.

Через главный вход вошёл человек среднего роста в тёмном плаще. Шляпа — классическая фетровая, была надвинута на лоб. Лицо оказалось в тени, размытое. Камера зафиксировала силуэт, походку, общие контуры, но черты были неразличимы.

Человек прошёл мимо стойки регистрации, не останавливаясь. Портье поднял голову, посмотрел — и вернулся к своему занятию. Не окликнул, не попросил документ. Значит, либо знал этого человека, либо принял за постояльца.

— Этот человек не зарегистрирован как гость «Европейской», — прокомментировал Дядя Костя. — Мои люди проверили через свои контакты в гостиничном бизнесе. В ту ночь в отеле было семьдесят два постояльца. Ни один из них не совпадает с этим силуэтом по росту, комплекции и времени прохода. Портье, с которым я побеседовал — за отдельную плату, разумеется, — вспомнил, что видел «какого-то господина», но решил, что тот идёт к кому-то из гостей. В дорогих гостиницах к ночным визитёрам привыкли — не все визиты носят деловой характер, если вы понимаете.

Я понимал.

— Камера зафиксировала его дважды, — продолжил Дядя Костя, перематывая запись. — Вход — в 01:47. Выход — в 02:31. Сорок четыре минуты.

Вторая запись — тот же холл, тот же ракурс, тот же человек шёл к выходу. Но теперь он нёс кейс. Я узнал его мгновенно — тот самый металлический кейс, который слуга Лю приносил в ресторан.

— Вошёл без кейса. Вышел с кейсом, — констатировал я.

— Именно, Александр Васильевич.

Дядя Костя остановил запись на моменте выхода и увеличил изображение.

— А теперь — деталь, ради которой я вас и позвал.

Он смог увеличить фрагмент, и сквозь крупное зерно я рассмотрел деталь на левой руке незнакомца. На безымянном пальце красовался перстень. Крупный, тёмный камень в массивной оправе. Изображение было зернистым и полуразмытым, но мне не нужна была лупа, чтобы увидеть главное.

Оправа. Характерная конструкция — четыре крапана, усиленные боковыми пластинами. Не декоративная, а функциональная. Оправа, рассчитанная на удержание камня при экстремальных нагрузках — ударах, вибрации, магических выбросах. Такие оправы обычно не делали для светских перстней. Такие оправы делали для боевых артефактов.

— Этот человек — маг, — произнёс я. — И перстень на его руке — боевой артефакт. Судя по конструкции оправы — военного образца.

Дядя Костя кивнул.

— Один из моих… консультантов — бывший оружейник из Военно-магической академии. Я показал ему увеличенный снимок, не объясняя контекста. Он сказал: «Похоже на стандартный защитный перстень офицерского состава. Серебро, камень — предположительно, турмалин. Изготовлен в казённых мастерских, вероятно, конец прошлого века или начало нынешнего. Такие выдавали офицерам от капитана и выше».

Военный маг. Офицер. С боевым артефактом на пальце. Человек, привыкший к оружию и умеющий убивать тихо.

— Записи уже у следователей, — добавил Дядя Костя. — Сыскное отделение забрало оригиналы на следующий день после убийства. Но мой человек в гостинице успел сделать копию до их приезда, и сейчас она у нас.

— Константин Филиппович, — я посмотрел на него. — Мне нужна эта запись.

— Разумеется. — Дядя Костя достал из кармана флешку и положил на стол. — Здесь — оба фрагмента. Вход и выход. Плюс увеличенные снимки перстня. Качество — уж какое есть. Камеры в «Европейской» не самые новые.

— Благодарю. Это — бесценно.

— Я так не думаю, — Дядя Костя усмехнулся. — Но будем считать, что и вы теперь должны мне услугу. Александр Васильевич, последнее. Если этот человек — действительно военный маг, то дело серьёзное.

— Я знаю, — ответил я. — И я намерен выяснить, на кого он работает.

* * *

В машине я позвонил Денису. Товарищ ответил почти сразу.

— Привет, Саша! Извини, у меня пока нет новостей, если ты по поводу…

— По тому самому, — сказал я вместо приветствия. — Нужно встретиться. Если возможно, сегодня.

Денис молчал ровно секунду.

— Приезжай ко мне домой. Итальянская, двадцать три, десятая квартира — ну, помнишь, наверное… Я только что вернулся со службы.

— Скоро буду.

Итальянская улица…

Я бывал у Дениса нечасто — раз пять за всё время нашего знакомства. Не потому, что нас что-то разделяло, а потому что Денис сам не любил принимать гостей дома. Он предпочитал бывать у нас, у собственных родителей, или обедать в ресторанах. Квартира для Дениса Ушакова была не домом, а скорее просто местом ночёвки. Перевалочным пунктом между службой и жизнью.

Штиль вскоре подрулил к доходному дому на Итальянской — респектабельному, шестиэтажному, с фасадом из серого гранита и чугунными балконами. Над парадным входом висела латунная табличка с названием управляющей компании и камера наблюдения.

Дом был из тех, которые не афишировали свою элитарность, но она была заметна в деталях: от начищенных бронзовых ручек на двери до швейцара в форме, вежливо преградившего нам путь.

— К Денису Андреевичу Ушакову, — сказал я. — Квартира десять.

Швейцар проверил список, позвонил наверх, получил подтверждение и пропустил нас с поклоном.

Мы поднялись по лестнице на третий этаж — лифты Штиль не любил, да и подъём на такую высоту был скорее разминкой. Дороговизна чувствовалась и здесь — мраморная лестница мраморная, с коваными перилами, хрустальные люстры даже на этажных площадках. На стенах и потолках — бережно восстановленная лепнина.

Дом дышал старым Петербургом — тем самым, который помнил ещё моё прошлое воплощение. Тогда на Итальянской жили чиновники и преуспевающие купцы. Теперь — чиновники высшего звена и крайне успешные предприниматели. Прогресс, как ни крути.

Мы остановились перед дверью десятой квартиры современным электронным замком, который смотрелся странно на фоне исторической резьбы. Денис открыл после первого звонка.

Он был в форменных брюках и рубашке с расстёгнутым воротником и закатанными рукавами. Ещё не успел переодеться.

— Заходите, — он пожал руку мне и Штилю и повёл нас по коридору. — Разуваться не нужно.

Квартира открылась перед нами во всём своём великолепии.

Интерьер был безупречен. Дизайнерский, продуманный, дорогой. Старый паркет из тёмного дуба, уложенный ёлочкой. Светло-серые стены с картинами в элегантных рамах, подсвечники из венецианского стекла, явно выполненные на заказ. Мебель была современная, лаконичная — из тех каталогов, где одно кресло стоит как месячная зарплата учителя. Освещение — правильное, мягкое, расставленное дизайнером с точностью осветителя в театре.

Но… всё без души. Здесь не было ни одной случайной мелочи, какие дают пространству жизнь. Ни брошенной на спинку кресла куртки, ни забытой на подоконнике книги, ни чашки с недопитым кофе. Идеальный порядок, который Денис, очевидно, не поддерживал сам — наверняка сюда каждый день приходила домработница.

Квартира-витрина, квартира-декорация. С первого взгляда она производила впечатление. Со второго — вызывала сочувствие.

У Дениса были деньги на приобретение собственного жилья — семья Ушаковых не бедствовала, да и жалованье исполняющего обязанности директора Департамента позволяло многое. Но Ушаков продолжал кочевать по съёмным апартаментам, как человек, который не нашёл своего места. Или ждал, когда это место появится.

Кухня оказалась просторной, с высокими потолками и окнами во двор-колодец. Современная техника — варочная поверхность, духовой шкаф, посудомоечная машина, огромный холодильник…

И кофемашина — итальянская, профессиональная, явно самый востребованный прибор в этом хозяйстве. У меня было устойчивое ощущение, что из всей бытовой техники Денис регулярно пользовался только ею. В холодильнике, подозревал я, можно было найти пару бутылок игристого, воду, лимон и сыр с истёкшим сроком годности.

— Кофе? — предложил Денис.

— С удовольствием, — ответил я. — И ноутбук. Хочу тебе кое-что показать.

Денис поставил чашки под кофемашину, нажал кнопку и достал из рабочей сумки ноутбук. Пока машина шипела и урчала, наполняя кухню запахом свежемолотых зёрен, я вставил флешку и проверил — прочиталась.

Денис поставил кофе передо мной и Штилем — чёрный, крепкий, неплохой, кстати, — и сел рядом. Я развернул ноутбук экраном к нему, нашёл файл и запустил.

— Камера наблюдения из холла «Европейской», — пояснил я. — Ночь убийства Лю Вэньцзеня. Здесь два любопытных фрагмента.

Я запустил запись. Денис молча просмотрел оба.

— Перемотай вход ещё раз, — попросил он.

Я перемотал. Денис наклонился к экрану.

— Походка, — сказал он. — Посмотри, как он идёт. Ровно, размеренно. Не торопится, не озирается. Руки — вдоль тела, не в карманах. Шаг — широкий, но контролируемый. Это не гражданский.

— Военный, — подтвердил Штиль. Впервые за весь визит он подал голос. — Строевая выучка. Причём офицерская, не рядовой состав. Разница тонкая, но заметна для тех, кто служил.

— Взгляните-ка на перстень, — я открыл увеличенные снимки. — Явно боевой артефакт, военного образца. Оправа рассчитана на экстремальные нагрузки. Такие делают в казённых мастерских.

Денис долго смотрел на снимок экрана, потом откинулся на стуле и потёр переносицу — жест, который я видел у него, когда новая информация не укладывалась в прежнюю картину.

— Я не могу его идентифицировать, — признал он. — Лицо нечёткое. Рост, комплекция — стандартные. Без особых примет. Могу только предположить, что это не случайный грабитель.

— Денис, — я сделал паузу. — Эту запись уже забрали следователи из Сыскного. На следующий день после убийства. Оригиналы — у них.

Ушаков нахмурился.

— Забрали, значит? Интересно. А я и не знаю.

— Именно.

Мы обменялись многозначительными взглядами.

— Они обязаны делиться материалами по запросу Департамента. Особенно после нашего официального вмешательства из-за анонимной… — он осёкся и покосился на Штиля.

— Штиль — свой, — сказал я. — Он знает всё, что нужно знать.

Денис кивнул — единственное подтверждение, которое требовалось.

— Я направил официальный запрос в Сыскное. Завьялов ответил, что дело засекречено и материалы предоставляются только по решению прокурора. Я подал ходатайство, но нам не имеют права отказать. Разрешение мы получили…

— Однако эта запись лежит у Завьялова в сейфе, и он не торопится ею делиться, — отозвался я.

— Не торопится, — Денис стиснул челюсти. — Но теперь у меня есть копия. И основания для более жёсткого запроса. Спасибо, Саша. Я разберусь с этим. Военный маг, убивший дипломата и похитивший мёртвый камень, — это не мелкое уголовное дело. Это — угроза национальной безопасности. Особенно за несколько недель до визита императора Поднебесной.

Лицо Ушакова стало жёстким — лицо директора Департамента, а не друга семьи. Таким я видел его редко.

— Я подниму этот вопрос на уровень министерства, — пообещал он. — Если Сыскное не хочет делиться — я пойду через голову. Статья семнадцать даёт мне право на доступ к любым материалам, связанным с опасными артефактами. И мёртвый камень — более чем достаточное основание.

Мы допили кофе, я посмотрел на часы — четверть двенадцатого. Пора было ехать. Завтра днём меня ждала мастерская, а вечером — домашняя тренировка. Барсуков разрешил возобновить занятия в щадящем режиме с завтрашнего дня.

Я поднялся, и Штиль, словно тень, последовал за мной.

— Спасибо за кофе. Мы поедем.

— Саша, — Денис убрал чашки в мойку и вышел нас проводить. — Будь осторожен. Если этот человек — военный маг, значит, он способен отследить тех, кто его ищет. Не высовывайся.

— Высовываться — не мой стиль, — ответил я.

— Ну да, конечно. То-то ты с Обнорским не высовывался!

— На этот раз не буду, — пообещал я. — Мне сейчас лишний шум не нужен.

Перед выходом я решил воспользоваться уборной. Денис махнул рукой — вторая дверь направо.

Ванная комната оказалась такой же стильной и безжизненной, как вся квартира. Мрамор, хромированные краны, зеркало в полный рост, полотенца — белоснежные, аккуратно сложенные домработницей. И подсветка, от которой кожа выглядела загорелой, даже если последний раз ты видел солнце при царе Горохе.

Я вымыл руки и потянулся к полотенцу. И замер.

На стеклянной полочке под зеркалом, рядом с флаконом мужского парфюма и бритвенным станком, лежала серёжка.

Одна.

Маленькая, изящная. Золото, крапановая закрепка. Камень — зелёный, тёмный, с характерным бархатистым блеском.

Изумруд.

Я знал эту серёжку. Знал, потому что делал её сам. Точнее — воспроизвёл по образцу, созданному полтора века назад моими собственными руками в прошлой жизни.

Серьги из фамильного комплекта Фаберже с уральскими изумрудами. Комплект, который Лена надевала на бал у графини Шуваловой. Комплект, который хранился в семейной шкатулке на Большой Морской.

Серёжка моей сестры. В ванной моего лучшего друга.