Глава 15

Я постоял ещё секунду перед зеркалом в ванной Дениса, глядя на серёжку. Потом взял её — осторожно, двумя пальцами, как берут вещественное доказательство, и положил во внутренний карман пиджака.

— Всё в порядке? — спросил Денис в коридоре, когда я вышел.

Я посмотрел на него. Мой лучший друг, надёжный товарищ. Человек, которому я доверял жизнь — свою и своей семьи. Человек, который даже преследовал убийц по ночным шоссе и стоял рядом, когда всё рушилось.

И который, судя по всему, всё-таки не устоял перед искушением.

Сказать? Не сказать?

Нет, пока рано. Не все разговоры нужно начинать вести немедленно, не все отношения требуют скорейшего выяснения. Некоторые требуют подготовки и холодной головы. Я был рассержен, но сейчас гнев только навредит.

И, прежде чем обвинять Дениса, нужно поговорить с Леной.

— Да, всё в порядке, — ответил я ровно. — Просто устал за сегодня. Спасибо за кофе. До встречи, Денис.

Мы пожали руки. Обычное рукопожатие — крепкое, товарищеское. Ни тени подозрения в его глазах. Либо он не знал о серёжке, либо не думал, что я её найду. Второе — вероятнее. Ванная комната — не самое очевидное место для обыска, особенно когда гость приходит неожиданно и чтобы обсуждать убийство дипломата.

Скорее всего, Денис просто забыл, что серёжка осталась на полочке.

В машине Штиль молча завёл мотор. Ничего не спросил, хотя я ловил на себе чуть обеспокоенные взгляды в зеркале заднего вида. Идеальный человек.

— Домой, пожалуйста, — сказал я и закрыл глаза.

* * *

Дома было тихо. Вечерний свет косыми лучами ложился на паркет коридора, из кухни доносился запах свежей выпечки — Марья Ивановна, как всегда, колдовала у плиты.

— Александр Васильевич! — кухарка выглянула из кухни с мукой на щеке. — Скоро будет вечерний чай. Пирожки с вишней, как вы любите!

— Благодарю, Марья Ивановна. Скоро подойду. Сперва переоденусь.

Я прошёл по коридору. В мастерской горел свет — мать работала над эскизами, склонившись над кульманом с карандашом. Кулон с изумрудом мягко мерцал на её груди и гармонировал с зелёной шалью. Лидия Павловна была поглощена работой и не заметила меня — хороший знак. Когда мать рисовала с такой сосредоточенностью, это означало, что она чувствует себя хорошо.

Из кабинета отца доносился его голос — разговаривал по телефону:

— Да, я понимаю, что процедура долгая. Но мне нужны сроки. Аукцион по имуществу Савельева… Да, именно так. Когда будет объявлена дата?

Дела… Обычные дела необычной семьи, которая одновременно оформляет дворянство, готовит приём на двести персон, ищет мёртвый камень, тренируется к экзамену и пытается выкупить конфискованную собственность беглого преступника.

Нормальная жизнь Фаберже. Скучать никогда не приходится.

Лена была в своём кабинете — маленькой комнате рядом со спальней, которую она превратила в командный пункт: стол с ноутбуком, стеллаж с папками, доска с графиками на стене. Сестра сидела за столом, уставившись в экран, и быстро печатала — видимо, составляла очередную смету или список.

Я вошёл, прикрыл за собой дверь и повернул ключ в замке.

Щелчок замка прозвучал в тишине, как выстрел. Лена подняла голову от клавиатуры. Удивлённо посмотрела на запертую дверь, потом — на меня. И отодвинула клавиатуру.

— Саша? Что-то случилось?

Я подошёл к столу. Сел на стул напротив — тот же, на котором сидели мастера, когда Лена обсуждала с ними условия заказов. Спокойно, без суеты.

— Я сегодня был у Дениса, — сказал я. — Дома. На Итальянской.

Лена моргнула. Один раз — быстро, как вздрогнувшая птица. Едва заметное движение, но я его поймал.

— У Дениса? — она приподняла бровь — с деланным удивлением, которое было чуть менее убедительным, чем обычно. — Он же никогда никого не приглашает.

— Я привёз ему запись с камеры наблюдения. По делу Лю. Константин Филиппович нашёл кое-что интересное для расследования.

— И как? — Лена старалась звучать не заинтересованно. Голос ровный, руки спокойны. Но одно плечо чуть поднялось — защитный жест, который Александр знал с детства. Так Лена реагировала, когда ожидала неприятного вопроса.

— Запись интересная. Расскажу позже. Но я пришёл к тебе не за этим.

Я достал из кармана серёжку и положил на стол перед сестрой рядом с клавиатурой. Золото мягко блеснуло в свете настольной лампы. Изумруд — тёмный, бархатистый — смотрел на Лену, как маленький зелёный глаз.

— Кажется, ты кое-что забыла у Дениса. В следующий раз будь аккуратнее.

Лена побледнела. Медленно, как от корней волос к подбородку — бледность расползалась по лицу, как мороз по оконному стеклу. А в следующий миг — покраснела. Мгновенно, как вспышка, от щёк до ушей.

Она протянула руку к серёжке — и тут же отдёрнула, словно та била током. Пальцы сестры дрогнули и сжались в кулак.

— Это не то… — голос её был хриплым. — Не то, что ты думаешь. Между нами ничего не было, если ты об…

— О чём ты думала, когда шла к нему домой? — перебил я. Негромко, но жёстко. Шёпотом, чтобы не услышали ни мать через стену, ни слуги из кухни. — А если за вами следили? Если кто-то видел, как ты входишь в дом Дениса? А если журналисты пронюхают? Один фотограф, одна публикация в жёлтой газете — и всё, Лена. Всё! Ты ставишь на кон не только свою честь, но и честь Ушаковых. Директор Департамента, принимающий незамужнюю барышню Фаберже у себя ночью, — это проблемы для его карьеры. И для нашей репутации.

Лена сжала губы. Я видел, как в её глазах вспыхнул огонь — тот самый, фирменный, который горел на совещаниях, на переговорах, во время войн с Хлебниковым. Огонь, который означал, что сестра просто так не сдастся.

— Я не «барышня», — начала она. — И я имею право…

— Права ты имеешь, а вот благоразумие — ноль, — отрезал я. — Лена, мы ещё не дворяне. Мы ещё не вписаны в родословную книгу. Церемония не проведена. Документы ещё в процессе оформления, и пока мы — просто купцы. У нас хватает завистников и недоброжелателей, которые спят и видят, как Фаберже оступятся. Барон Майдель только что попытался оспорить наше право на дворянство — и это лишь первый, о ком мы знаем! Ты хочешь дать им ещё один повод?

Сестра молчала. Огонь в глазах не погас, но… притих. Как огонь в камине, когда кончаются дрова, но угли ещё жарко тлеют. Не потому, что она согласилась, — а потому что знала: я прав. И это было хуже всего.

— Ты мне лекцию читаешь, — сказала она тихо. — А сам? Ты и Алла Самойлова?..

Она замолчала под моим тяжёлым взглядом. Я не повысил голос, не нахмурился — просто посмотрел. Тем взглядом, которым полтора века назад смотрел на мастеров, пытавшихся оправдать брак.

— Я хотя бы не ставлю Аллу Михайловну в неловкое положение, — сказал я ровно. — И не даю поводов уличить нас в чём бы то ни было. Мы с Аллой не встречаемся наедине у неё или у меня дома. Мы не оставляем улик в ванных комнатах. Мы — ждём. Как и договаривались.

Лена опустила глаза. Подбородок дрогнул — один раз, коротко, как дрожит стрелка барометра перед грозой.

— Я была у Дениса только один раз, — сказала она. — Один! Мы ужинали в ресторане на Малой Садовой — отмечали победу и орден. А потом Денис предложил выпить кофе. Точнее… я сама пошутила, что он никогда не приглашает к себе. Неудачно пошутила. А он взял и предложил подняться…

Она помолчала.

— Мы выпили кофе. И немного игристого. Разговаривали. О работе, о будущем, о… — она сглотнула. — О нас. Потом я спохватилась и уехала. Было поздно, и я боялась, что домашние хватятся.

— И серёжка?

— Замок, видимо, подвёл, — Лена покраснела ещё сильнее. — Я заметила, что одной не хватает, только дома. Подумала, что обронила в машине или в офисе. Перерыла всё — не нашла. А искать у Дениса… побоялась привлечь внимание.

Я не стал спрашивать, при каких обстоятельствах надёжный замок серёжки, рассчитанный на повседневное ношение, мог «подвести». Замки таких серёжек не подводят сами по себе. А вот когда серёжку снимают — или когда кто-то обнимает так, что мочка уха задевает за плечо…

— Лена, — я понизил голос ещё на тон. — Я не твой враг. Я — твой брат. И я хочу, чтобы вы с Денисом были счастливы. Хочу — искренне, от всей души. Но сейчас нужно перейти последний рубеж, дворянство почти у нас в руках. Осталось совсем немного. И именно сейчас — в эти недели, в эти дни — нам всем нужно быть безупречными. Без единого пятнышка, без единого повода для сплетен.

Лена подняла на меня блестящие глаза. Лена не плакала. Но влага была — на самом краю, на грани, как роса на лепестке, которая вот-вот скатится.

— Я устала ждать, Саша, — прошептала она. — Так устала… Денис готов сделать предложение хоть завтра. Да, его отец… ты же знаешь, граф Ушаков — человек старых правил. Но Денис говорит, что попытается его убедить. Что дворянство всё изменит. Что нужно просто дождаться…

— И вы дождётесь, — сказал я. — Осталось немного. Герб уже в работе. Шувалова убрала Майделя. Документы — в комиссии. Как только всё будет оформлено — пожалуйста, пусть Денис разговаривает с отцом. Пусть наши отцы обсуждают этот вопрос. Но до тех пор — ни единого повода. Слышишь? Ни единого.

Лена долго молчала. Потом кивнула — медленно, неохотно.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Саша. Я буду осторожнее.

— Не «осторожнее». Безупречна. Как бриллиант без включений.

— Как бриллиант, — повторила она с тенью улыбки. — У тебя даже метафоры всегда ювелирные.

— Профессиональная деформация.

Я поднялся, подошёл к сестре и положил руку ей на плечо.

— Я за тебя, Лена. Всегда. Но сейчас у нас последняя проверка на выдержку. И все Фаберже должны её пройти.

Лена накрыла мою руку своей. И сжала — крепко, коротко.

— Знаю, Саша. И… Спасибо, что не сдал меня. Ни тогда, ни сейчас. — Она обернулась ко мне. — И знай, что Денис… Он и правда порядочный человек.

— Знаю. Иначе я бы уже его прикончил.

Лена внимательно посмотрела мне в глаза.

— Порой я не понимаю, где в твоих словах шутка, а где правда… — Она встрепенулась и поправила волосы. — Ладно, иди. У тебя — тренировки, экзамен и мёртвый камень. А у меня тут сметы, список гостей и расчёт веса пятиярусного торта. Каждому своё…

Я усмехнулся, повернул ключ, открыл дверь и вышел.

В коридоре пахло вишнёвыми пирожками.

* * *

Неделя пролетела как один день — или, точнее, как семь дней, каждый из которых был набит до отказа. Утром Барсуков, днём мастерская, вечером — домашние тренировки. А ночью — сон, короткий и тяжёлый, больше похожий на падение в бездну.

Барсуков разрешил возобновить полноценные тренировки на четвёртый день отдыха — после того, как я прошёл его персональный «тест на вменяемость»: водяной щит в изоляции, без нагрузки от других стихий, на десять секунд. Кровотечения не было. Головокружения — тоже. Каналы восстановились.

— Начинаем в щадящем режиме, — предупредил Барсуков. — По часу. Никаких подвигов.

Щадящий режим Барсукова — это привычный тренировочный ад, просто по сокращённой программе. Час вместо двух, три подхода вместо пяти. Но зато учитель включил в него новые помехи — ветер, вибрация пола, звуковые удары.

Барсуков бил по полу тяжёлыми стихийными ударами, создавая вибрацию, которая сбивала земляные конструкции. Свистел артефактным свистком, от которого закладывало уши. Направлял безжалостные потоки воздуха в лицо — холодные и резкие, как пощёчина.

Всё, чтобы заставить тело и разум удерживать концентрацию в любых условиях.

В первый день с помехами четырёхслойная конструкция продержалась двадцать две секунды. Второй — двадцать восемь. Третий — тридцать пять. Тело вспоминало, каналы — работали, стихии — слушались.

Вот и сейчас Барсуков перешёл к делу без прелюдий:

— Четыре стихии. Помехи — полный набор, — предупредил он. — Ваша задача — максимальное удержание.

Я собрал конструкцию из всех стихий, добавив пару энергетических контуров для надёжности.

Но не успел я закольцевать стихию, как Барсуков ударил землёй по полу. Вибрация прошла через ноги, через арку, через всю конструкцию. Я компенсировал — укрепил основание, добавил массу. Моя земляная стена устояла.

Раздался свист — резкий, пронзительный, почти болезненный для барабанных перепонок. концентрация чуть сбилась, воздушный кокон дёрнулся — спирали потеряли ритм. Я вернул их — усилием воли, перераспределением потока. Секунда — и кокон снова вращался ровно.

Всё это время поток холодного воздуха бил мне в лицо. Огненный свод мигнул — температура упала от внешнего охлаждения. Я добавил жара. Свод стабилизировался.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сорок…

Ну же, держать! Держать конструкцию!

На сорок пятой Барсуков ударил стихиями снова — сильнее, чем в первый раз. Пол треснул, вибрация прокатилась волной. Земляная стена дрогнула, один из камней основания дал трещину. Я залатал — мгновенно, рефлекторно, не думая. Руки уже сами знали, что делать.

Пятьдесят. Пятьдесят пять…

Шестьдесят!

На шестьдесят первой секунде я отпустил конструкцию — контролируемо, чисто, без единого осколка.

Барсуков посмотрел на секундомер, потом на меня. И сделал то, чего я не видел за все недели тренировок.

Он улыбнулся.

Не усмехнулся, не кивнул — улыбнулся. Одними уголками губ, едва заметно, но — улыбнулся. В исполнении Барсукова это было равнозначно тому, чтобы пуститься в пляс.

— Шестьдесят одна секунда, Александр Васильевич, — произнёс он. — Четырёхслойная конструкция с полным набором помех. Стабильная компенсация по всем точкам воздействия.

— Достаточно? — спросил я.

— Достаточно для сдачи. — Барсуков убрал секундомер и посмотрел на меня тем взглядом, который я видел у него в первый день: оценивающим, но теперь — с другим выводом. — Вы значительно улучшили свои показатели, Александр Васильевич. Физически, технически. Вода уже не ваше слабое место. Она — вполне рабочая стихия. Не блестящая, не виртуозная — но рабочая. Этого хватит.

И всё же в его глазах я читал и сомнение.

— Но? — спросил я.

— Экзаменаторов будет пятеро, включая представителя Военно-магической академии. Они будут давить каждый по-своему. Один будет придираться к технике. Другой — проверять вашу стрессоустойчивость и концетрацию. Попытается вывести из равновесия психологически. Пять экспертов, Александр Васильевич. Пять разных углов атаки. Не дайте им себя сломать.

— Не дам, — пообещал я.

Барсуков кивнул. Достал из кармана конверт и протянул мне.

— Что это?

— Моё заключение. Рекомендация допуска к экзамену на восьмой магический ранг. Подписано мной, как наставником, с указанием результатов тренировок и динамики прогресса. Без этого документа Ранговая комиссия не примет вашу заявку с учётом особого статуса.

Я взял конверт. Плотный, с личной печатью Барсукова. Весомый документ. Документ, который говорил: «Этот человек готов. Я за него ручаюсь».

— Благодарю, Фёдор Владимирович.

— Пока не за что благодарить. Вы сами сделали всю работу. Я только показал вам дорогу.

Он протянул руку, и я пожал её.

— Теперь вы можете подать документы в Ранговую комиссию, — сказал Барсуков. — Распоряжение великого князя, моя рекомендация, ваше прошение. Комиссия назначит дату в течение трёх рабочих дней.

— Поеду сегодня же.

Я переоделся и вышел из зала с заветной рекомендацией в кармане. Штиль ждал у машины.

— В Ранговую комиссию, — сказал я, садясь на заднее сиденье. — Подаём документы на экзамен.

Штиль кивнул и завёл мотор.

Одна попытка. Пять экзаменаторов. Без права на ошибку.

Но у меня за плечами были месяцы тренировок, полтора века опыта, семья, которая верила, и мастер, который за меня ручался. И кровь Фаберже.

Пора принять вызов.