Глава 23

Экзаменационный зал Гильдии артефакторов совсем не был похож на арену Ранговой комиссии. Никакого купола, никаких защитных барьеров, никаких плит, рассчитанных на смертоносные боевые заклинания.

Это было просторное помещение с высокими окнами, через которые лился ровный северный свет. Вдоль стен стояли рабочие верстаки с полным набором инструментов: штихели, надфили, тигли, горелки, лупы, зажимы. В центре же был главный верстак, за которым предстояло работать мне. Рядом — небольшой столик с материалами, пока накрытый тканью.

Здесь, в этой мастерской, создавали, а не разрушали. И создавали порой самые важные вещи в своей жизни.

За столом для экзаменаторов собрались трое.

Ковалёв, председатель Гильдии, расположился в центре, как и полагалось ему по статусу. И хотя в обычной жизни он проявлял ко мне расположение, сейчас в его глазах нельзя было увидеть ни тени снисхождения. Сегодня Иван Петрович был не наставником и не союзником — лишь строгим экзаменатором.

Справа от него сидел Осипов. Грандмастер девятого ранга, старейший действующий мастер Гильдии, человек, чьи работы при жизни не раз выставлялись в Эрмитаже и мировых музеях. Само его присутствие на моём экзамене уже было большой честью.

Слева от Ковалёва расположилась Елизавета Аркадьевна Варламова из Москвы. Единственная женщина-Грандмастер девятого ранга в истории Гильдии. Специалист по защитным артефактам, автор стандартов безопасности, которыми пользовалась вся империя.

Это была невысокая дама лет шестидесяти, сухощавая, с седыми волосами, собранными в строгий узел, и цепкими глазами. О ней говорили, что она видит малейшие дефекты в артефактах, как рентген видит кости.

Комиссия, перед которой не стыдно. И которую не обманешь.

— Доброе утро, Александр Васильевич, — Ковалёв кивнул. — Приступим. Первая часть -экзамена — теоретическая, письменный экзамен. Вы должны дать развёрнутые ответы на двадцать вопросов. Время на работу — час. Бланки перед вами.

Теоретическая часть заняла у меня всего тридцать семь минут. Не потому, что я торопился — просто хорошо знал ответы. Свойства металлов и сплавов, стихийные взаимодействия в артефактных контурах, классификация самоцветов по порядкам, техники безопасности при работе с камнями высшего порядка, формулы расчёта стихийного баланса, протоколы настройки биометрических контуров.

Я сдал бланк. Комиссия проверяла ответы минут десять. Ковалёв читал, Осипов кивал, Варламова хмурилась — но скорее по привычке, а не из-за недовольства.

— Теоретическая часть — безупречно, — объявил Ковалёв, откладывая бланк. — Все двадцать ответов верны. Переходим к практической части.

Он поднялся, подошёл к столу с материалами и снял ткань.

— Ваше задание на сегодня — создать защитный артефакт высшего порядка, задействующий все четыре стихии на уровне восьмого магического ранга. Артефакт должен обеспечивать равномерную защиту владельца от воздействия всех четырёх стихий. Соблюдение равного баланса стихий в артефакте обязательно. Отклонение более чем на пять процентов между стихиями станет основанием для снижения оценки.

Он указал на стол.

— Перед вами все доступные материалы. Серебро девятьсот двадцать пятой пробы, самоцветы высшего, среднего и низшего порядка, стандартный комплект инструментов и приборов. Комиссия будет оценивать расчёт баланса стихий, качество ювелирной работы, точность артефактных контуров, стабильность и эффективность готового изделия. Постарайтесь справиться за пять часов.

Пять часов… Вполне достаточно для опытного мастера. Должен успеть.

— Приступайте, — Ковалёв вернулся за свой стол.

Я подошёл к столу с материалами и начал ревизию.

Серебро — три слитка, общим весом граммов пятьдесят. Более чем достаточно для любого ювелирного изделия. Рядом, под лампой, был бархатный лоток с самоцветами. Каждый камень лежал в отдельной ячейке.

Я начал перебирать камни, оценивая набор. И с каждой секундой понимал всё яснее: комиссия не собиралась делать экзамен лёгким.

Огонь представляли только два рубина. Хорошие, чистые, насыщенного цвета. С огнём точно проблем не будет, но с остальным…

Для стихии воздуха мне дали один небольшой алмаз. Зато было несколько топазов и опал. И даже горный хрусталь — самоцвет низшего порядка. Несколько камней на одну стихию — разных порядков, разной силы. Придётся думать, как их сочетать.

Со стихией воды ситуация была похожая — один сиротливый сапфир и камни порядков пониже. Я взял сапфир, повернул к свету и нахмурился. Камень был бледноватым, с лёгким молочным оттенком. Не дефект — просто слабый экземпляр. Процентов восемьдесят от магической силы хорошего сапфира, быть может, даже семьдесят пять.

Зато камни среднего порядка не подкачали — на бархате лежали два отменных аквамарина. Но берилла не было. Зато из самоцветов низшего порядка мне дали кианит и лабрадор. Что ж, здесь придётся думать ещё больше.

Я взглянул на лоток в поисках камней земной стихии — и тяжело вздохнул.

Изумрудов не было. Ни одного. Средний порядок представляли два крупных турмалина и один аметист поменьше, а низший — два дымчатых кварца и два агата. Нефрита — не было. Зато в боковой ячейке нашлась неплохая благородная шпинель, универсальный усилитель среднего порядка.

Я поднял голову и посмотрел на комиссию. Ковалёв безмятежно пил чай из кружки с подстаканником, Осипов делал вид, что дремал. Лишь Варламова приподняла бровь — дескать, покажи теперь, стоишь ли ты звания Грандмастера.

— Задача ясна. Приступаю, — сказал я.

Это и есть экзамен на Грандмастера: когда работаешь не с идеальным набором материалом, а решаешь задачу, опираясь на то, что есть. В реальной жизни даже у высококлассного мастера не всегда есть нужные камни, а запрос клиента решить нужно. И уважающий себя Грандмастер всегда должен найти решение.

Я сел за верстак, достал лист бумаги и карандаш. Прежде всего нужно всё рассчитать.

Система порядков работала просто: камень высшего порядка — условная единица стихийной силы. Средний порядок — примерно сорок процентов от силы высшего. Низший — двадцать. Универсальный усилитель увеличивал силу соседних камней на определённый процент в зависимости от собственного порядка.

Итак…

Огонь: два рубина — две единицы. Чисто, просто, красиво. С огнём всё в порядке. Суммарная сила — 2,0.

Воздух: алмаз (1,0) плюс топаз (0,4), плюс опал (0,4), плюс горный хрусталь (0,2). Итого — 2,0. Совпадение с огнём идеальное. Значит, будем придерживаться этой величины. Комиссия, видимо, решила не усложнять мне жизнь по всем стихиям, а только по двум.

Земля… Эх, без изумруда. Зато два турмалина по 0,4 и один аметист (0,4), плюс два дымчатых кварца по 0,2) и два агата тоже по 0,2. Итого — 2,0…

Нет, стоп. Шесть-десятых плюс четыре-десятых плюс ноль-четыре… Я пересчитал. Без усилителя — 2,0. Со шпинелью, если разместить её рядом с турмалинами, — усиление на пятнадцать процентов для соседних камней. Турмалины дадут 0,46 каждый вместо 0,4. Итого — 2,12. Чуть выше, чем у огня и воздуха. Придётся калибровать контуром, чтобы свести к двум.

С водой тоже было сложно. Сапфир слабый — 0,75 вместо 1,0, плюс два аквамарина по 0,4, один кианит по 0,2, плюс лабрадор 0,2. Итого — 1,95. Чуть ниже двух. Разница — пять сотых. В пределах допустимых пяти процентов, но на грани. Рискованно. Если контур ляжет не идеально — баланс нарушится.

Я посмотрел на цифры, потом на камни — и снова на цифры.

Решение напрашивалось само собой — аккуратно добавить шпинель. Если разместить усилитель между земляными и водяными камнями, она усилит и те, и другие. Земля чуть снизится. Шпинель работает на ближайших соседей — если убрать её от турмалинов, их усиление пропадёт. А вода чуть поднимется — аквамарины получат усиление.

Я перерисовал схему. Шпинель расположим между аквамаринами и агатами. Турмалины — подальше…

Итак, в итоге получается…

Земля — 2,0 ровно. Вода — аквамарины с усилением дают 0,46 каждый, итого сапфир (0,75) + аквамарины (0,92) + кианит (0,2) + лабрадор (0,2) = 2,07. Чуть выше, но в пределах допуска. А если ослабить контур на водяном участке на три процента…

Я считал минут десять. Карандаш летал по бумаге — цифры, формулы, стрелки. Наконец, формула сошлась. Четыре стихии, сбалансированные в пределах двух процентов. Огонь — 2,0. Воздух — 2,0. Земля — 2,0. Вода — 2,03. Отклонение — полтора процента. В три раза меньше допустимого.

Я отложил карандаш, посмотрел на комиссию и кивнул сам себе. Головоломка решена. Осталось собрать артефакт.

Серебро плавилось в тигле — медленно, тягуче, превращаясь из матового слитка в жидкое зеркало. Я контролировал температуру стихийным чутьём: девятьсот шестьдесят градусов — точка плавления серебра. Ни градусом больше, ни градусом меньше. Перегрел — металл станет пористым. Недогрел — плохо зальётся в форму.

Форму я выбрал заранее — круглую, для кулона диаметром около семи сантиметров. Достаточно большой, чтобы вместить все камни, но не настолько, чтобы выглядеть громоздко. Кулон, а не брошь или перстень: площадь поверхности позволяла разместить камни с правильными интервалами, а круглая форма была идеальна для равномерного распределения стихийной энергии. Нет углов — нет мёртвых зон.

Серебро потекло в форму — тонкой сияющей струйкой. Я залил ровно, без пузырей, без каверн. Дал остыть — не полностью, а до рабочей температуры, когда металл ещё пластичен, но уже держит форму.

А потом начал работу, которую любил больше всего на свете.

Штихель лёг в руку привычной тяжестью. Первые надрезы — контуры будущих гнёзд для камней. Я размечал по схеме: центральный круг для шпинели, вокруг неё — два кольца. Внутреннее — для камней высшего и среднего порядка. Внешнее — для низшего.

Каждое гнездо вырезалось вручную, серебро послушно поддавалось.

Рубины встали первыми — напротив друг друга, на двенадцать и на шесть часов. Красные, горячие даже на вид, как угли в камине. Алмаз я установил на три часа, в окружении топаза, опала и горного хрусталя. Это у нас воздушная группа.

На девять часов была водяная. Сапфир в центре — бледноватый, но всё ещё сапфир, всё ещё царский камень. Два аквамарина по бокам, а кианит и лабрадор пониже.

Земляная группа оказалась самой многочисленной. Два турмалина, аметист, два дымчатых кварца, два агата. Семь камней вместо одного изумруда. Как семь пехотинцев вместо одного рыцаря — не так эффектно, но в сумме порой не менее боеспособно.

И в центре — шпинель. Тёмно-серая, с характерным «грозовым» оттенком. Камень-мост, камень-связующее. Я посадил его в центральное гнездо, чуть утопив — так, чтобы он пересекался и с земляной, и с водяной группами.

Кулон лежал на верстаке и уже сейчас выглядел как ювелирное изделие — но ещё не как артефакт. Пока это была просто красивая оправа. Тело без души.

Душу мы сейчас вдохнём.

Я взял тончайший гравировальный штихель — «нулёвку», как называли его в мастерской: инструмент для работы, которую видно только под лупой — и начал наводить контуры.

Здесь ошибок быть не могло. Контуры — это маршруты, по которым потечёт стихийная энергия. Каждая линия — канал. Каждое пересечение — узел. Каждый поворот — распределитель, балансировщик. Ошибка в одной линии — и весь контур заработает неправильно.

Первый контур — огненный. От рубинов протянулись две симметричные линии. Изгибы я делал плавные, без острых углов. Линии сходились к центру, проходили через шпинель и расходились к внешнему кольцу, образуя замкнутый контур.

Следом я начал рисовать воздушный контур. От алмаза протянулась спираль — она закручивалась вокруг огненного контура, не пересекая его, но идя параллельно на расстоянии трёх десятых миллиметра. Точность, при которой рука не имеет права дрогнуть.

От напряжения у меня свело мышцы шеи — пришлось отложить штихель, встать и размяться. Но вскоре я вернулся за рабочее место.

Теперь земляной контур. Я вёл широкие, глубокие каналы. От турмалинов, аметиста, кварцев, агатов — к шпинели в центре и обратно. Земля не терпит суеты: каналы должны быть основательными.

И, наконец, последний контур. Самый сложный, потому что вода — текучая, изменчивая, непредсказуемая стихия. Контур для воды я гравировал не линиями, а волнами — тончайшими синусоидами, которые словно повторяли движение реки: изгиб, прямая, изгиб, прямая. От сапфира — через аквамарины — к шпинели — и обратно, замыкая круг.

Четыре контура, четыре стихии. Четыре слоя гравировки, наложенных друг на друга — как четыре карты, совмещённые на одном листе. Каждый слой виден отдельно, но вместе они образуют единую систему.

Я работал молча, сосредоточенно. Не замечая времени и комиссии, не замечая ничего, кроме металла под штихелем и камней в оправе.

Последний этап — настройка. Защитный артефакт должен работать не абстрактно, а на конкретного владельца. Биоэнергетическая привязка через органический материал: волос, капля крови, обрезок ногтя. Артефакт считывает энергетическую сигнатуру владельца и настраивается на неё.

Я поднял голову от верстака.

— Господа, на кого из членов комиссии настраивать артефакт?

Ковалёв и Осипов переглянулись. Варламова чуть приподняла бровь.

— На меня, — сказал Ковалёв и поднялся. Он подошёл к верстаку, ловко выдернул один волос из бороды и протянул мне.

— Благодарю, Иван Петрович.

Я заложил волос в центральное гнездо — под шпинель, в крошечную камеру, которую предусмотрительно оставил при изготовлении… И замкнул гнездо.

Теперь — активация.

Я направил стихийную энергию по каналам. Камни в артефакте чуть засветились — каждый своим цветом. Двадцать огней в серебряном круге. Затем я активировал настроечный контур. Энергия прошла через волос Ковалёва, считала сигнатуру — и артефакт тихо зазвенел. Не слышимо, а ощутимо: вибрация, которую чувствуешь не ушами, а кожей.

Готово.

Я снял кулон с верстака и положил на бархатную подложку.

— Артефакт закончен, — сказал я. — Защитная функция, четыре стихии. Настроен на Ивана Петровича Ковалёва.

Комиссия подошла к верстаку. Три Грандмастера девятого ранга склонились над моей работой, как врачи на консилиуме.

Осипов взял лупу и начал изучать гравировку. Его старческие пальцы двигались медленно, но точно — он проводил по каждому контуру, проверяя глубину, ширину, точность. Губы беззвучно шевелились — считал узлы, пересечения, распределители.

Варламова достала собственный инструмент и тоже принялась изучать кулон. Её лицо оставалось непроницаемым — что было скорее хорошим знаком: плохие новости Варламова, судя по всему, выдавала мгновенно.

Ковалёв стоял чуть в стороне и смотрел не на артефакт, а на меня. И взгляд у него был задумчивый, оценивающий. Он смотрел не на артефакт, а на мастера.

Осмотр занял минут пятнадцать. Потом Осипов выпрямился, положил лупу и кивнул Ковалёву. Варламова убрала свои инструменты.

— Качество гравировки — высочайшее, — произнёс Осипов. — Глубина контуров — стабильная, без провалов. Пересечения — чистые. Балансировка стихий — в пределах нормы. Отклонение…

Он посмотрел на свои записи.

— Полтора процента. По водяному контуру.

Полтора процента. Именно столько я и рассчитал. Формула сошлась.

— Переходим к практической проверке, — объявил Ковалёв. Он взял кулон и надел на шею — серебряная цепочка, входившая в комплект материалов, легла на ворот рубашки. Кулон оказался на груди, там, где и должен быть защитный артефакт.

— Григорий Константинович, — Ковалёв обратился к Осипову. — Прошу вас.

Осипов вышел на середину зала. Встал в трёх метрах от Ковалёва. Поднял руки — и я ощутил колебание в воздухе.

Он выпустил огненный импульс — не боевой, конечно, но тоже весьма ощутимый. Тепловая волна направилась прямо в грудь Ковалёва. Следом — земляной толчок, вибрация пола, направленная вверх, через ноги, в тело.

Кулон на груди Ковалёва вспыхнул. Рубины загорелись алым, турмалины — зелёным. Стихийная энергия удара вошла в артефакт, прокатилась по контурам, была поглощена камнями и рассеяна через внешнее кольцо. Ковалёв стоял как стоял — ни покачнулся, ни вздрогнул.

— Елизавета Аркадьевна, — председатель комиссии повернулся к Варламовой. — Будьте любезны.

Варламова не стала утруждать себя предупреждениями. Ударила сразу — двойным импульсом: водяной поток в грудь и воздушный порыв в лицо, одновременно.

Кулон снова активировался. Сапфир полыхнул синим, алмаз — белым. Аквамарины засветились бирюзовым, шпинель в центре замерцала розовым, связывая все контуры воедино. Водяной поток отклонился — не исчез, а именно отклонился, словно натолкнулся на невидимую стену и обтёк Ковалёва с двух сторон. Воздушный порыв рассеялся на подлёте, разбившись о спиральный контур.

Ковалёв улыбался — чуть-чуть, одними уголками губ.

— Комбинированный удар, — попросил он. — Все четыре. Одновременно.

Осипов и Варламова переглянулись. Потом ударили вместе — четыре стихии, четыре импульса, со всех сторон, разом.

Кулон вспыхнул всеми двадцатью камнями одновременно. Серебряный круг засиял, как полная луна. Четыре контура работали синхронно, шпинель в центре пульсировала, распределяя нагрузку между стихиями и выравнивая баланс.

Удар растёкся по артефакту и, поглощённый, ушёл в стороны. А Ковалёв так и стоял — невредимый и явно довольный результатом.

Осипов опустил руки. Посмотрел на Варламову. Та коротко кивнула. Осипов повернулся к Ковалёву:

— Артефакт работает, — констатировал он. — Стабильно по всем четырём стихиям. Баланс в норме. Поглощение — в пределах расчётных значений для артефакта, созданного Грандмастером восьмого ранга.

Ковалёв снял кулон и положил на верстак, потом повернулся к Осипову и Варламовой. Три Грандмастера обменялись молчаливыми взглядами — обсуждение не нуждалось в том, чтобы быть озвученным вслух.

— Комиссия приняла решение, — Ковалёв повернулся ко мне. — Александр Васильевич, вы получаете квалификационный статус Грандмастера восьмого ранга.

На секунду я замер. Да, я не сомневался в своих возможностях, и работа мне была знакома. Но всё равно почему-то чувствовал себя гимназистом, впервые победившим на школьной олимпиаде.

— Поздравляю, Александр Васильевич, — Ковалёв протянул руку. — Самый молодой Грандмастер в истории Гильдии. Двадцать три года! Рекорд Корзунова побит на пять лет…

Словно во сне, я пожал его руку. Осипов подошёл следом и положил мне руку на плечо.

— Мне выпала удивительная судьба — наблюдать за взлётом семейства Фаберже! — сказал он. — Сначала ваш отец, теперь и вы. Поздравляю, Александр Васильевич!

Варламова лишь кивнула.

— Гравировка — безупречная, — сказала она. И, помедлив, добавила: — Давно не видела такого почерка. Последний раз встречала подобный стиль… — она нахмурилась, вспоминая, — в музее Гильдии. На работах Петра Карла Фаберже.

Я улыбнулся.

— Моя семья ревностно чтит традиции.

— Уверен, ваш прадед гордился бы вами, Александр Васильевич, — произнёс Ковалёв.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я знаю.

Никто в этом зале не понял двойного смысла. Никто и не должен был. Но я — знал.

И только что доказал — в который раз, — что мастерство не умирает.