Глава 24

Утро выдалось тёплым и солнечным, как по заказу. Петербург словно решил не портить нам праздник: на небе не было ни облачка, и даже ветер с залива, казалось, немного утих.

Я лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине квартиры. На стене мягко тикали часы, с Невского доносился звон трамваев.

Казалось бы, обычное утро. Но для семьи Фаберже оно было судьбоносным.

Всё должно было пройти гладко. Данилевский подтвердил: документы были в порядке, возражение Майделя отклонено, комиссия приняла решение. Но в Петербурге, где интриги были любимой дворянской забавой, нужно быть готовым к любому повороту.

Забавно. Живу уже вторую жизнь, а всё равно нервничаю перед важными событиями, как подмастерье перед первым экзаменом. Некоторые вещи не уходят ни с возрастом, ни с опытом.

Семья собиралась с тщательностью, какую я наблюдал разве что перед вручением ордена.

Василий надел любимый парадный костюм — тёмно-синий, безупречного кроя, сшитый у лучшего портного на Невском. Знак девятого ранга сверкал самоцветами на левом лацкане пиджака. Орденская лента Святой Анны первой степени протянулась через правое плечо, звезда ордена сияла на груди.

— Василий, — мать подошла и смахнула невидимую пылинку с его плеча. — Ты выглядишь великолепно.

— Нервничаю, — признался отец. — Всё должно быть идеально.

— Мы все сегодня нервничаем, — мать улыбнулась и поцеловала его в щёку. — Но мы — Фаберже. Мы всегда добиваемся того, чего хотим. И сегодня заберём своё.

Лидия Павловна была в новом платье — светло-кремовом, с высоким воротником и длинными рукавами. Кулон с изумрудом мерцал на груди, отзываясь на волнение хозяйки — огонёк то разгорался, то чуть притухал.

Моя несгибаемая, железная сестра не изменила себе и выбрала элегантный тёмный костюм, разве что шёлковая блузка с бантом выдавала её праздничный настрой.

Сам я надел тёмный костюм с однотонным галстуком, добавил на лацкан знак Грандмастера восьмого ранга. А стальной браслет-заготовку надел на левое запястье рядом с часами. На удачу.

Штиль подал машину к подъезду. Степаныч стоял у крыльца — в чистой рубашке, без метлы, что само по себе было событием вселенского масштаба.

— Доброго пути, господа, — пробасил он.

Мы сели в машину, и Штиль тронулся. По дороге я смотрел в окно и думал.

Полтора века назад я был поставщиком Двора. Гордился императорским гербом на вывесках, был знаком со многими венценосными особами. Но дворянином, увы, так и не стал.

Пётр Карл Фаберже оставался купцом и мастеровым, пусть даже одним из самых знаменитых на материке. Сословная стена — штука крепкая, даже если кажется невидимой. Я мог создавать шедевры для королей и аристократов, но не мог войти в их мир как равный.

Сегодня эта стена должна была рухнуть.

Телефон в кармане завибрировал. Я достал его — номер Данилевского.

— Пётр Алексеевич?

— Александр Васильевич, доброе утро, — голос адвоката звучал деловито, но я уловил в нём нотку напряжения? — Я уже у здания. Есть небольшая деталь… Не критичная, но вам следует знать.

Я напрягся.

— Слушаю.

— Состав комиссии сегодня расширен. Помимо предводителя дворянства и двух штатных членов присутствует секретарь канцелярии губернатора. Видимо, губернатор решил прислать наблюдателя…

— Это нормально?

— Не совсем, но и ваш случай не является обычным… Полагаю, губернатор перестраховывается. Не волнуйтесь, все наши документы в идеальном порядке. Но будьте готовы к тому, что процедура может занять чуть больше времени. Секретарь канцелярии — человек педантичный.

— Благодарю, Пётр Алексеевич. Мы уже в пути, скоро будем.

Михайловская площадь была залита солнцем, а в воздухе витал медовый аромат липы.

Здание Дворянского собрания стояло на северной стороне площади — строгое, величественное, без излишеств. Сразу видно — строили его для людей, которым не нужно доказывать свою значимость архитектурными изысками. Потому что это было записано в родословных книгах.

Я взглянул на здание и улыбнулся. Если всё пройдёт гладко, мы войдём в это здание купцами, а выйдем дворянами.

Данилевский ждал у входа. Он заметил нас издалека и шагнул навстречу.

— Доброе утро, господа, — Данилевский пожал руку сначала отцу, потом мне. — Все документы я проверил дважды. Все формальности соблюдены.

— Стало быть, можно входить? — спросил отец.

— Можно и нужно, — Данилевский кивнул. — Но ещё одно, Василий Фридрихович. Рябинин — тот самый титулярный советник, который принимал ваши документы, — сказал мне по секрету, что на церемонию пожаловала графиня Шувалова.

— Лично? — я приподнял бровь.

— Лично.

Это было сильно. Графиня, которая решала вопросы одним телефонным звонком, не сочла зазорным приехать лично, чтобы присутствовать при внесении нашей фамилии в родословную книгу. Жест, который стоил дороже тысячи поздравительных открыток.

Мы поднялись по широким ступеням. Швейцар в ливрее с позументами распахнул тяжёлые дубовые двери.

Внутри здание поражало. Широкая мраморная лестница с коваными перилами, хрустальные люстры под высокими потолками, портреты видных деятелей на стенах…

Я поймал себя на том, что замедлил шаг, стараясь прочувствовать это место. Здание Дворянского собрания помнило великих людей, балы, на которых танцевали Пушкин и Лермонтов. Помнило музыку Листа и Берлиоза, которые лично играли на вечерах…

Сегодня оно запомнит ещё одно имя. Наше.

Нас встретил распорядитель — молодой человек в мундире, с аккуратными манерами и списком в руках. Он сверился с бумагами, кивнул и провёл нас через анфиладу малых залов к главному.

Это был, пожалуй, один из красивейших залов Петербурга. Белые колонны с золотыми капителями подпирали расписной потолок, хрустальные люстры бросали радужные блики на мраморные стены, ряды кресел с бордовой бархатной обивкой спускались амфитеатром к кафедре.

Зал был заполнен меньше, чем наполовину — церемония внесения в родословную книгу не требовала аншлага. Но человек шестьдесят всё же присутствовали: члены комиссии, приглашённые дворяне. Я обвёл зал взглядом, ища знакомые лица.

Шувалова была здесь. Графиня расположилась в первом ряду, прямая, как колонна, в тёмном платье с кружевным воротником, и с вечной своей тростью. Позади старухи сидела верная Дуняша.

Барона Строганова я тоже сразу узнал. Пётр Аркадьевич, предводитель дворянства, сидел за кафедрой на небольшом возвышении. Это был пожилой, но импозантный мужчина с седыми бакенбардами и прямой осанкой.

Секретарь канцелярии губернатора оказался худощавым мужчиной лет пятидесяти в тёмном костюме. Лицо у него было скучающее, словно он сожалел о необходимости тащиться в центр в такую рань.

У дальней стены я заметил титулярного советника Рябинина — чиновника, который принимал наши документы. Мы встретились взглядами, и он слегка кивнул мне в знак приветствия.

Нас провели в первый ряд к четырём креслам, подписанным нашими именами. Данилевский расположился позади, во втором ряду.

Зал затих.

Строганов неторопливо взошёл на невысокую кафедру и обратился к собравшимся:

— Господа, приветствую! Сегодня Петербургское Дворянское собрание проводит очередное заседание комиссии по внесению в родословную книгу. На повестке — единственный вопрос…

Он раскрыл папку.

— Прошение о внесении рода Фаберже в шестую часть дворянской родословной книги Санкт-Петербургской губернии. Основание: орден Святой Анны первой степени, пожалованный лично Его Императорским Величеством Василию Фридриховичу Фаберже за выдающиеся заслуги в области ювелирного и артефактного мастерства, среди коих — победа на Императорском конкурсе ювелиров-артефакторов, статус Поставщика Императорского Двора…

Строганов методично перечислил заслуги нашей семьи, а затем перевернул страницу.

— Комиссия рассмотрела все представленные документы, включая грамоту о награждении, метрические свидетельства всех членов семьи, выписки из купеческой гильдии и Гильдии артефакторов…

Предводитель поднял глаза от папки и обвёл зал взглядом. Медленно, словно хозяин, осматривающий владения, в которых давно не был.

— Комиссией также было рассмотрено поступившее возражение…

Я почувствовал, как отец рядом со мной задержал дыхание. Лидия Павловна молча сжала его руку.

Все присутствующие знали, о каком возражении идёт речь. Все знали, кто его подал.

— Однако возражение было отклонено комиссией по причине недостаточной весомости приведённых аргументов, — закончил Строганов.

Мать закрыла глаза на секунду. Отец чуть разжал кулаки. Лена коротко кивнула и принялась крутить кольцо на пальце — она часто так делала, когда нервничала.

— В связи с присутствием наблюдателя от канцелярии губернатора, комиссия считает необходимым подчеркнуть, — продолжил Строганов, — что внесение рода Фаберже в родословную книгу производится на основании ордена, пожалованного лично Его Императорским Величеством. Данное основание не может быть оспорено. Любые попытки подвергнуть сомнению волю государя недопустимы и впредь будут рассматриваться как проявление неуважения к власти правящего монарха.

Это было публичное предупреждение — не нам, а тому, кто подал возражение. Барон Майдель только что получил от губернского предводителя дворянства недвусмысленный сигнал: ещё одна попытка решить личный вопрос за счёт Собрания — и последствия будут серьёзными.

Графиня Шувалова в первом ряду чуть шевельнула тростью и позволила себе улыбку. Довольную, как у кошки, получившей свою миску сливок. И я почему-то не сомневался, что Строганов позволил себе это публичное заявление именно после общения с Шуваловой.

Строганов закрыл папку.

— Решением комиссии род Фаберже вносится в шестую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии как жалованное потомственное дворянство по ордену.

Он посмотрел в нашу сторону.

— Василий Фридрихович, прошу вас подойти.

Отец поднялся. Я видел, как его плечи расправились, словно с него сняли тяжёлый груз. Он шёл к кафедре — прямой, спокойный, с орденской лентой, переброшенной через плечо.

На кафедре лежала огромная книга. Большой фолиант в кожаном переплёте с серебряными уголками и застёжками, чуть потемневшими от времени.

Родословная книга Санкт-Петербургской губернии — документ, которому было больше двухсот лет. В нём значились фамилии, которые в разные годы определяли судьбу империи: Шереметевы, Юсуповы, Голицыны, Строгановы, Волконские. Тысячи имён, тысячи судеб, тысячи историй — героических, трагических, великих и ничтожных.

И сейчас в эту книгу впишут нашу фамилию.

Строганов раскрыл книгу на нужной странице. На столе лежало перо — настоящее, гусиное, с бронзовым держателем — и чернильница из тёмного стекла. Всё как в старые времена!

— Василий Фридрихович, прошу вас расписаться здесь.

Отец взял перо. Я видел, как его пальцы на мгновение дрогнули. На одно-единственное мгновение. Потом он посмотрел на страницу книги, и рука успокоилась.

Перо скрипнуло по бумаге. Василий привык писать перьевой ручкой, но с гусиным пером всё было сложнее. Он медленно выводил буквы, стараясь делать почерк красивым.

Зал молчал. Шестьдесят человек смотрели, как купец ставит подпись в дворянской книге. Да, не всем членам высшего общества понравился этот социальный лифт. Но пусть попробуют поспорить с государем, если истории со старшим Майделем им оказалось мало.

Строганов подошёл, убедился, что чернила высохли и лишь затем закрыл фолиант и застегнул серебряные замки. Металлические язычки тихо щёлкнули.

— От имени Петербургского Дворянского собрания, — Строганов выпрямился и посмотрел на зал, — поздравляю род Фаберже с внесением в дворянскую родословную книгу. Отныне и навечно вы — потомственные дворяне Российской империи.

Раздались сдержанные аплодисменты. Шувалова, правда, не аплодировала — вместо этого старуха ритмично стучала тростью по паркету.

— Благодарю, господа, — сказал Василий, когда шум утих. — Обещаю не посрамить сословие.

Мать взяла его за руку, Лена встала рядом. И я — тоже.

Официальная часть завершилась, и начались поздравления. Один за другим подходили представители фамилий разной величины, чтобы засвидетельствовать почтение. Даже Тимофеев отметился — подошёл, сухо пожал руку отцу и произнёс пару дежурных фраз.

Графиня Шувалова подошла последней. Опираясь на трость, она встала перед отцом и посмотрела на него снизу вверх — маленькая, сухонькая, но энергии в этой старушке хватило бы на троих бравых гренадёров.

— Василий Фридрихович, — произнесла она. — Мой покойный муж говорил: «Настоящее дворянство — не в крови. Оно в руках, в голове и в сердце». Вы — живая иллюстрация его слов, и я рада, что государь по достоинству оценил ваши заслуги.

— Благодарю, ваше сиятельство, — отец поклонился. — За всё, что вы для нас сделали.

— Пустяки, — графиня махнула рукой. — Непременно явлюсь на ваш приём. И покажите мне уже новый комплект, а то, сдаётся мне, о нём совсем позабыли. Ладно, Дуняша, пойдём, у меня разыгрался аппетит!

Она развернулась и пошла к выходу, стуча тростью по паркету.

* * *

На улице нас ждали журналисты.

Мы сфотографировались у колонн: семья в полном составе, потом — отец отдельно, с орденом. Разумеется, всё внимание было приковано к Василию — журналисты брали комментарии и договаривались об интервью для своих изданий.

Я, впрочем, тоже ответил на несколько вопросов — коротко, по делу, без лишнего пафоса. Данилевский стоял рядом и держал ухо востро, готовый вмешаться, если вопросы выйдут за рамки приличий.

— Александр Васильевич, что вы чувствуете, став дворянином? — спросил корреспондент.

— Ответственность, — сказал я в камеру. — Дворянство — это не только привилегия, но и обязательство. Мы продолжим делать то, что делали всегда: работать, верно служить Отечеству и государю. Только теперь — с новым статусом и новыми возможностями.

Наконец, нам удалось отвязаться от журналистов. Штиль подогнал автомобиль прямо к выходу.

В машине Лена вытащила планшет и мгновенно переключилась в рабочий режим.

— Итак, — произнесла она тоном полководца, объявляющего диспозицию. — Статус получен, через три дня состоится приём. Виктория уже на месте, координирует декораторов.

— Что с гостями? — спросила Лидия Павловна.

— Пригласили двести три персоны. Подтвердили участие сто девяносто один. Отказались — семеро. Не ответили — пятеро, но я на них особо и не рассчитывала. Меню согласовано с Николаем Петровичем. Торт пока в работе. Оркестр приедет завтра на репетицию. Аукционист подтвердил договорённость. Семь лотов для благотворительного аукциона уже отобраны…

Лена закрыла блокнот и посмотрела на нас.

— Вопросы?

— Когда ты спишь? — спросил я.

— Шесть часов. Иногда семь, — она позволила себе улыбку. — Помощники справляются. Ты был прав, Саша. Делегирование — полезная штука.

Отец улыбнулся.

— Ну что ж, осталось пережить приём. А после этого можно снова вернуться к нормальной жизни и спокойно работать.

Мы с Леной переглянулись.

— Эх, папа, сдаётся мне, что спокойной жизни у нас теперь точно не будет, — сказала сестра. — Впрочем, я уже привыкла к постоянным приключениям…