Глава 26

Я вышел из Дубового зала и торопливо направился к парадной лестнице.

В этот момент двери парадного входа распахнулись, и в холл высыпали гвардейцы в форме Преображенского полка. Сомнений быть не могло — к нам пожаловал член императорской фамилии.

Следом за гвардейцами в холле появился хорошо знакомый мне человек — адъютант великого князя Павел Константинович. Выходит, его императорское высочество всё же принял приглашение.

— Александр Васильевич, добрый вечер. — Адъютант кивнул мне, пока я спускался по лестнице. — Их императорские высочества Алексей Николаевич и Мария Александровна оказали этому дому честь.

— Благодарю, Павел Константинович.

Адъютант отошёл в сторону, и в распахнутые двери величаво вошла очень красивая пара.

Великий князь Алексей Николаевич появился мундире Преображенского полка с аксельбантами. Под руку он вёл супругу, которую раньше я видел лишь на фотографиях и видеозаписях. Великая княгиня Мария Александровна оказалась невысокой миловидной блондинкой с мягкими чертами лица и лучистыми глазами. На женщине было длинное синее бархатное платье и жемчужный комплект украшений.

Я тут же поклонился.

— Ваше императорское высочество…

Великокняжеская чета остановилась напротив меня.

— Александр Васильевич, очень рад быть сегодня гостем вашей семьи, — кивнул племянник государя. — Моя супруга, Мария Александровна.

Я склонил голову перед женщиной, и она наградила меня улыбкой.

— Я наслышана о ваших успехах, Александр Васильевич. И не только на ювелирном поприще…

Великий князь повернулся к адъютанту:

— Мы присоединимся к гостям. Прошу, Александр Васильевич, ведите.

Да уж, великий князь на приёме у вчерашних купцов — серьёзное заявление. После такого визита столичной аристократии хочешь не хочешь, а придётся с нами считаться.

Родители встречали важных гостей у входа в зал. Отец глубоко поклонился, а мать присела в безупречном реверансе.

— Ваше императорское высочество. Принимать вас на этом вечере — величайшая честь для нашей семьи.

Великий князь позволил себе лёгкую улыбку, пока его супруга с любопытством осматривала убранство зала.

— Василий Фридрихович, Лидия Павловна, мы с Марией Александровной хотели лично поздравить вашу семью. Сожалеем, что явились без предупреждения. Ведь, насколько мне известно, мой секретарь отказал в визите. Однако планы внезапно изменились, и мы решили прибыть. Но так даже интереснее, вы не находите?

— Как бы то ни было, мы счастливы принимать вас.

Великая княгиня протянула руку матери.

— Лидия Павловна, вечер кажется прекрасным! И дворец великолепен. А цветы — просто чудо. Я очень люблю розы и пионы. В нашей летней резиденции есть прекрасный сад, там много редких сортов пионов. Я распоряжусь прислать несколько экземпляров для вашей дачи…

Мать расцвела. Цветы были её идеей — и одобрение великой княгини стоило всех многочисленных споров с Леной, которая пыталась экономить на бюджете.

— И мы с удовольствием примем участие в аукционе, — добавил великий князь. — Слышал, у сегодня на торги выставлены работы нескольких поколений мастеров? Редкая возможность заполучить часть истории вашего дома.

— Именно так, ваше императорское высочество, — кивнул я. — Аукцион начнётся через несколько минут.

— Прекрасно.

Гости расступились. Великий князь и великая княгиня прошли через Мраморный зал к Зеркальной галерее, и за ними, словно кораблики за ледоколом, потянулись остальные.

Аукционист уже занял место за кафедрой. Аркадий Львович был известным профессионалом в кругах ценителей антиквариата. Этот энергичный мужчина обладал почти сверхъестественным даром разжигать в публике азарт. За его спиной на специально подготовленных постаментах под лампами светились семь лотов.

— Господа! — Аркадий Львович ударил молотком, и зал затих. — Я счастлив провести для вас благотворительный аукцион Дома Фаберже! Сегодня мы увидим семь уникальных изделий работы трёх поколений мастеров. Все вырученные средства будут направлены на стипендии для молодых мастеров-артефакторов и поддержку детских приютов и городских больниц. Итак, начинаем!

Он сделал эффектную паузу.

— Лот первый! Браслет из красного золота с бирманскими рубинами. Год создания — тысяча девятьсот пятьдесят первый, мастер — Фридрих Агафонович Фаберже, внук основателя династии. Обратите внимание на четыре прекрасных рубина в классической закрепке. Вес каждого камня — около одного карата. Стартовая цена — пятьсот рублей!

— Пятьсот пятьдесят! — тут же откликнулся кто-то из зала.

— Шестьсот! — тут же поднял барон Штиглиц.

— Семьсот! — Абрикосова, видимо, решила, что парюра с аквамаринами — это хорошо, а браслет с рубинами — ещё лучше.

— Семьсот пятьдесят!

— Восемьсот!

— Девятьсот!

Штиглиц снова поднял руку:

— Тысяча двести!

Зал ахнул. Аркадий Львович расплылся в триумфальной улыбке.

— Тысяча двести — раз! Тысяча двести — два! Тысяча двести — продано! Браслет с рубинами уходит барону Штиглицу и его очаровательной супруге! Поздравляю, ваше благородие!

Штиглиц кивнул и с нежностью взглянул на молодую жену. Та смотрела на своё запястье, явно представляя, как будет смотреться обновка.

— Вашему вниманию представлен второй лот! — продолжал аукционист, и подсветка вспыхнула ярче. — Колье-ривьера с уральскими аквамаринами. Тысяча девятьсот тридцать второй год, мастер — Агафон Карлович Фаберже. Серебро, шестьдесят аквамаринов весом от полукарата до восьми. Стартовая цена — семьсот рублей!

Юсупова подняла руку первой, и после пяти минут торгов за тысячу четыреста рублей она получила восемнадцатый предмет авторства Фаберже в свою коллекцию.

Брошь в виде стрекозы ушла Долгорукой за тысячу сто. Княгиня прижала коробочку к груди с таким выражением, словно получила не ювелирное изделие, а орден за многолетнюю службу.

— Лот четвёртый! — Аркадий Львович повысил голос. — Запонки с турмалинами. Тысяча девятьсот шестьдесят третий год, работа мастера Анны Хольминг. Элегантный комплект, достойный аристократа. Стартовая цена — триста пятьдесят рублей!

— Четыреста, — негромко произнёс голос из первого ряда.

Зал замер. Все повернулись к голосу — и обнаружили, что номер поднял великий князь.

Аркадий Львович оказался профессионалом: не растерялся, не замер — лишь позволил паузе длиться на секунду дольше обычного.

— Четыреста от его императорского высочества! Кто больше?

Повисла обречённая тишина. Ну кто станет торговаться с членом императорской семьи?

— Четыреста — раз! Четыреста — два! Четыреста — продано!

Великий князь принял коробочку с запонками и повернулся к супруге.

— А вы, душа моя, говорили, я ничего себе не покупаю…

Великая княгиня рассмеялась, и этот смех — лёгкий, живой — разрядил зал. Гости заулыбались, и напряжение, вызванное присутствием монаршей особы, немного отступило.

Яйцо-сюрприз ушло Волконскому за тысячу шестьсот — князь боролся с Сазоновым, который, видимо, решил купить работу, чтобы изучить технику. Но проиграл, хотя принял это с достоинством.

Настольные часы с гильошированной эмалью эксклюзивом не были. Ставки начались вяло — четыреста пятьдесят, пятьсот, пятьсот пятьдесят. И вдруг тишину зала разрезал голос:

— Семьсот.

Руку поднял Осипов. Старейший мастер Гильдии, легенда артефактного дела.

— Фаберже лучше всех в империи умеют делать технику гильоше, — пояснил он.

Никто не стал перебивать. Аукционист зафиксировал ставку, и часы ушли Осипову.

— Господа, седьмой лот! Последний и главный! — Аркадий Львович набрал полные лёгкие воздуха. — Диадема с бразильскими александритами в стиле ар-деко! Тысяча девятьсот семьдесят шестой год! Работа двух мастеров — Василия Перхина и Фридриха Агафоновича Фаберже! Платиновое кружево, двадцать четыре чистейших бразильских александрита, бриллиантовая россыпь. Эксклюзивное изделие, господа! Стартовая цена — две тысячи рублей!

Диадему выставили на отдельном постаменте, и свет заиграл в камнях — александриты переливались от жёлто-зелёного к ало-пурпурному.

— Две двести! — выкрикнула Юсупова.

— Две пятьсот! — тут же перебила Шувалова.

— Две восемьсот! — Не сдавалась Юсупова.

— Три тысячи! — вмешалась Долгорукая. Княгиня явно вошла во вкус после покупки стрекозы.

— Три пятьсот! — перебила Шувалова и стукнула тростью о пол.

— Четыре тысячи! — и снова Юсупова. Голос княгини стал стальным. Татьяна Борисовна не привыкла проигрывать.

— Четыре пятьсот! — Долгорукая, побледнела, но не желала уступать.

Зал гудел. Аркадий Львович дирижировал торгами с мастерством виртуоза — подогревал, подзадоривал, выдерживал паузы.

— Четыре тысячи пятьсот от княгини Долгорукой! Кто больше? Дамы, господа, это уникальная диадема, работа двух великих мастеров, вторая половина двадцатого века, подобных нет ни в одной коллекции…

— Шесть тысяч, — спокойно произнёс великий князь.

В Зеркальной галерее воцарилась тишина.

Великий князь поднял руку так небрежно, словно иной клерк заказал кофе с собой по пути на службу. Великая княгиня рядом с ним слегка покраснела, но улыбалась.

Юсупова посмотрела на великого князя, перевела взгляд на диадему, потом снова — на великого князя. И медленно опустила руку. Торговаться с Романовым за ювелирное изделие можно — но выглядеть жадным в присутствии племянника императора не хотел никто.

— Шесть тысяч — раз! Шесть тысяч — два! Шесть тысяч — продано! Диадема с александритами уходит его императорскому высочеству! Господа, благодарю вас за великолепные торги. Уверен, эти лоты станут украшением вашей коллекции…

Раздались овации. Великий князь принял диадему и тут же возложил её на голову супруге. Мария Александровна засияла — александриты вспыхнули алым и пурпуром, бриллианты засверкали, отразив свет люстр, и великая княгиня стала похожа на королеву из сказки.

Что ж, Дом Фаберже начинал дворянскую жизнь так, как и полагалось: с щедрости.

* * *

После аукциона гости перешли в Белый зал на банкет.

Двести приглашённых расселись за идеально сервированными столами. Серебряные блюда, фарфоровые сервизы, хрустальные бокалы, пять перемен блюд… Подавали устричный суп, стерлядь по-царски, телятину с трюфелями… Словом, меню, достойное привередливой аристократии.

Я сидел между графиней Ростовцевой и князем Волконским и вполуха слушал рассказ Волконского о том, как он нашёл оригинальное перо Пушкина при реставрации кабинета. Ростовцева, со своей стороны, рассказывала о планах открыть благотворительный фонд и интересовалась, не согласится ли Дом Фаберже стать попечителем.

Отец произнёс тост и поблагодарил гостей, великий князь тоже сказал несколько слов. Потом тосты пошли один за другим: Ковалёв, Осипов, Строганов, даже Бертельс осмелел после пары рюмок и выдавил из себя нечто комплиментарное.

Торт внесли под аплодисменты, и я понял. Почему Лена так на нём настаивала. Это было пятиярусное чудо из кондитерской «Норд», украшенное нашим гербом из марципана и съедобного золота на верхнем ярусе.

Мать разрезала первый кусок — как полагалось хозяйке. Зал гудел, как улей — довольный, сытый, размягчённый шампанским и хорошей кухней. А я поглядывал на часы: десять вечера. Время бала.

Оркестр в Мраморном зале заиграл полонез — это был сигнал к началу.

Гости потянулись в танцевальный зал. Всё пространство ожило, наполнилось движением, светом, шелестом платьев и звоном фужеров. Оркестр играл величественную мелодию, как и полагалось для открытия бала.

По протоколу бал должны были открывать хозяева вечера — Василий и Лидия Павловна. Но присутствие великого князя внесло корректировки.

Алексей Николаевич подошёл к матери и протянул руку.

— Лидия Павловна, окажете мне честь?

Мать на мгновение замерла — глаза расширились, щёки вспыхнули. Великий князь приглашал её на первый танец. Её — жену ювелира, бывшую купчиху…

— Почту за величайшую честь, ваше императорское высочество, — она присела в реверансе и приняла его руку.

Одновременно великая княгиня повернулась к Василию.

— Василий Фридрихович?

Отец поклонился и подал руку великой княгине. Две пары вышли в центр зала. Оркестр перешёл от полонеза к вальсу — венскому, лёгкому, кружащему.

Гости впились глазами в эту картину и не смели даже кашлянуть. И теперь уже точно не посмеют обсуждать наш статус.

Когда танец закончился, зал взорвался аплодисментами. Оркестр тут же заиграл следующий вальс, и пары начали выходить на паркет.

Денис подошёл к Лене и протянул руку. Лена с улыбкой приняла приглашение, и они закружились среди других пар.

Граф Ушаков-старший стоял у колонны и наблюдал. Лицо его оставалось каменным, руки были сложены за спиной. Вряд ли он догадывался о чувствах своего сына к моей сестре, но даже танец, кажется, не особо одобрял. Денису придётся приложить много усилий, чтобы выбить из отца согласие…

А вот графиня Ушакова, напротив, улыбалась. Немного лукаво, с хитринкой, как улыбаются женщины, которые давно знают то, что мужчины ещё только начинают понимать.

Я подошёл к Алле, воспользовавшись тем, что её родители беседовали с Долгорукими на другом конце зала.

— Алла Михайловна. Окажете ли вы мне честь?

— С удовольствием, Александр Васильевич.

Мы вышли на паркет. Музыка несла нас, а моя партнёрша танцевала так легко и изящно, что мне было достаточно только чуть направлять её. Казалось, ноги девушки едва касались пола.

Алла была очень близко. Тонкая рука на моём плече, моя рука на её талии. Десять сантиметров между нами — формально допустимые, но наполненные таким напряжением, что воздух мог бы загореться.

— Ваши родители всё же пришли, — сказал я тихо. — Как вы их убедили?

— Сказала, что после факта моего с вами сотрудничества будет сложно объяснить наше отсутствие, — она чуть улыбнулась. — Матушка долго думала. Но отец со мной согласился и настоял.

— Графиня Самойлова — мудрая женщина. Я в этом не сомневался.

— Она согласилась после того, как узнала, что на вашем вечере будут Майдели, — Алла посмотрела мне в глаза. — Она не оставляет попыток сблизить нас с Эдом…

Я усмехнулся. Что ж, матушка Аллы была человеком упорным, но хватит ли ей опыта и сил тягаться с самой графиней Шуваловой? Потому как у старухи тоже явно были планы на сегодняшний вечер и Эдуарда.

Шувалова сидела на стуле у дальней колонны. Рядом с ней я заметил девушку, которую до этого приёма не видел. Невысокая и миловидная, светловолосая, с россыпью веснушек на носу и застенчивой улыбкой. На неё было простое платье — нежно-голубое, без тяжёлых драпировок и жемчугов. Рядом с Шуваловой в её тёмном платье с кружевами она выглядела, как незабудка рядом с розой.

Графиня что-то говорила девушке, потом повернулась и жестом подозвала… Эдуарда фон Майделя.

Эдуард подошёл и поклонился Шуваловой. Графиня представила ему девушку — я не слышал слов, но видел жесты: рука, указывающая на Эдуарда, рука, указывающая на девушку.

Эдуард повернулся к незнакомке. Она протянула руку — робко, чуть опустив глаза. Он наклонился — и я увидел, как на его лице промелькнул интерес.

Они тоже вышли на паркет. Танцевали осторожно, неторопливо, но разговаривали с явным интересом. Шувалова наблюдала из-за колонны с улыбкой кошки, проглотившей канарейку.

— Кажется, планам вашей матушки угрожает эта девица, — улыбнулся я, когда мимо нас прокружились Эдуард с «незабудкой».

Алла улыбнулась.

— Это Настенька Горчакова, — шепнула мне Алла, перехватив мой взгляд. — Протеже графини. Тихая девушка из хорошей семьи, любит лошадей и собак. У них живописное имение в Тверской губернии. И, кажется, графиня решила, что именно такая девушка нужна Эду…

Я посмотрел на Эдуарда. Парочка перестала танцевать и отошла к окну, продолжая разговор.

— Кажется, графиня, как всегда, права, — заметил я.

— Хорошо, если так…

Вальс закончился. Я хотел проводить Аллу к стульям, где отдыхали дамы, но она покачала головой.

— Здесь душновато. Я бы немного прогулялась.

Мы вышли в зеркальную галерею, где ещё несколько гостей переводили дух после вальса. Алла остановилась у витрины, где ещё недавно красовалась диадема с александритами.

— Пойдём, — сказал я тихо. — За мной.

Она посмотрела на меня — и всё поняла. Девушка молча протянула мне руку, вверяя себя мне.

Мы вышли из галереи в боковой коридор. Прошли мимо лакеев, цветочных композиций, мимо портретов Белосельских-Белозерских, которые смотрели на нас со стен с аристократическим безразличием. Я свернул на узкую служебную лестницу.

— Куда мы идём?

— Ты сказала, что тебе душно…

Третий этаж для приёмов не использовали, и сейчас он пустовал — только несколько помещений использовали как склады. Но я знал, что дверь в конце коридора выходила на небольшой балкон.

Я потянул ручку на себя, и на нас дохнула северная летняя ночь.

Петербург распластался внизу — огромный, тихий, мерцающий огнями. Белые ночи отступали: небо потемнело до глубокого синего, почти чёрного, но на западе, у горизонта, ещё тлела узкая полоска янтарного света.

Внизу из распахнутых окон Мраморного зала, доносилась музыка — оркестр играл что-то медленное, романтическое. Голоса гостей сливались в далёкий гул, похожий на шум моря.

Мы стояли на балконе — вдвоём, впервые за долгое время по-настоящему наедине.

Алла стояла у перил и смотрела на город. Ветер чуть шевелил её волосы, отливавшие тёмным золотом в свете фонарей. Платье сливалось с вечерним светом, и казалось, что Алла сама была соткана из этого света.

— Красиво, — сказала она тихо.

Я стоял рядом. Всего полшага — и мы бы соприкоснулись плечами. Полшага, которые полтора века назад были бы непреодолимой пропастью. Но сегодня — сегодня пропасти не было.

— Ты красивее, — ответил я.

Алла повернулась ко мне. Глаза — тёмные, глубокие, с отблесками ночного города. Губы — чуть приоткрытые. Ни удивления, ни смущения — только ожидание. Тихое, терпеливое ожидание, которое длилось месяцы.

Я поднял руку и коснулся её щеки. Кончиками пальцев — легко, осторожно, как касаются драгоценного камня перед тем, как взять в работу. Кожа была тёплой, мягкой. Алла чуть наклонила голову, прижимаясь к моей ладони.

— Саша, — прошептала она.

Не «Александр Васильевич». Не «господин Фаберже». Просто — Саша.

Я наклонился — медленно, давая ей время отступить, отвернуться, сказать «нет». Она не отступила. Не отвернулась.

Её губы были тёплыми и мягкими. Мир сузился до этого балкона, до этих перил, до этих двоих. Петербург, дворец, двести гостей, аукцион, бал, великий князь — всё исчезло, растворилось, перестало существовать. Осталось только тепло её губ и биение двух сердец, которые наконец нашли общий ритм.

Мы стояли на балконе — и сам город, казалось, притих, чтобы не мешать нам.

Внизу стих оркестр, на небе догорали белые ночи,. И начиналось что-то новое — хрупкое, драгоценное и безумно важное.