Глава 5

Барсуков не стал тратить время на приветствия.

— Начинаем, — сказал он, когда я вошёл в тренировочный зал ровно в семь утра.

Стиль Барсукова. Минимум слов, максимум дела.

Зал уже был хорошо мне знаком — тот самый, где тренировался отец. Укреплённые стены, поглотители на потолке, свежие плиты на полу — после тренировок девятиранговиков их меняли с регулярностью шин на ралли. Усиленный двухслойный артефактный барьер по периметру. А позади него в углу — стойка с водой и внушительной стопкой полотенец.

Барсуков стоял в центре зала — в тренировочных штанах и простой футболке, с незажжённой трубкой в зубах. Лицо — непроницаемое, как у хирурга, готовящегося к операции.

Девятиранговик, подполковник, человек, который тренировал лучших в империи. Ему не нужно было производить впечатление — он знал себе цену. И цену своему времени.

— Четыре стихии одновременно, — скомандовал он. — Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание — десять секунд. Приступайте.

Без разминки, без преамбулы. Сразу ныряем на глубину.

Мне это даже нравилось. Барсуков не щадил своих учеников, он проверял их на прочность. Как врач, который не спрашивает, где болит, а сразу нажимает туда, где больнее всего.

Я закрыл глаза, выставил перед собой руки и начал собирать стихии.

Земля отозвалась первой. Привычная, родная, как родной дом. Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой — ровной, плотной, без единой трещины. Замковый камень встал, как влитой. Земля — моя сильнейшая стихия. Здесь я ни на секунду в себе не сомневался.

Барсуков коротко кивнул. Дескать, принято, здесь всё ясно.

Следом я призвал огонь. Над аркой вспыхнул свод — раскалённая дуга оранжевого пламени, стабильная, ровная, как закалённое лезвие. Жар ощущался даже через барьеры.

Ещё один кивок.

Третья стихия. Спираль воздуха начала закручиваться вокруг конструкции — витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Метод, который я показал отцу и который он использовал на экзамене. Кокон встал — чуть вибрируя, чуть мерцая, но — встал.

Барсуков чуть прищурился. Не кивнул — но и не покачал головой. Воздух прошёл, но без восторга. Да, с ней у меня было чуть хуже, но планку я держал.

И, наконец, вода. Стихия, которую я знал в прошлой жизни лучше, чем собственное отражение, — и которую в этой почти не трогал. Праправнук с ней не дружил, в отличие от меня.

Я потянулся к ней. Разумом, памятью я знал всё: поток, давление, направление, контроль плотности, формирование щита. У меня за плечами была жизнь, сотни артефактов, тысячи часов работы с сапфирами и аквамаринами. Теория — безупречная.

Но руки Александра не отзывались.

Водяной щит начал формироваться — и сразу стало ясно: не то. Рыхлый, нестабильный, как стена из мокрого песка. Вода не слушалась — не потому что не хотела, а потому что тело не привыкло с ней обращаться. Энергетические каналы для водяной стихии были как новая дорога, проложенная, но не утоптанная. Мозг посылал команды — тело исполняло их с задержкой, неточно, приблизительно. Как новый работник, которому объяснили задачу, но который ещё не набил руку.

Всего три секунды — и щит начал расползаться. Концентрация на четвёртом элементе сбивала остальные три — земляная арка дрогнула, огненный свод мигнул, воздушная спираль потеряла ритм.

Всё рухнуло. С грохотом, паром и каменной крошкой. М-да…

Барсуков стоял в облаке пыли, невозмутимый, как гранитный утёс.

— Ещё раз, Александр Васильевич.

Вторая попытка оказалась успешнее. Водяной щит продержался пять секунд, прежде чем расползся. Третья — семь. Четвёртая — снова пять: усталость начинала грызть резерв. Пятая, шестая, седьмая превратились в качели. Тело привыкало, но медленно. Мучительно медленно.

За час с меня сошли семь потов. Рубашку можно было выжимать, руки дрожали от переутомления. Стихийный резерв был почти исчерпан. Каждое движение давалось с усилием, как будто воздух вокруг стал густым, как мёд.

Но всего за одно занятие я видел прогресс. К концу часа водяной щит держался девять секунд, а четырёхслойная конструкция — шесть. Не десять, которые требовал Барсуков. Но это было гораздо лучше, чем в начале.

— Хватит, Александр Васильевич, — сказал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Конструкция — та, что осталась, — осела мягко, как суфле. Даже разрушение было контролируемым — и это, пожалуй, было лучшим результатом дня.

Барсуков протянул мне бутылку воды. Я выпил залпом — полтора литра, как верблюд после перехода через пустыню. Утолив жажду, я опустился на скамейку у стены. Барсуков встал напротив, всё так же с незажжённой трубкой в зубах.

Барсуков думал — я видел это по его глазам: прищуренным, сосредоточенным, как у снайпера, оценивающего дистанцию.

— Огонь и земля, — наконец произнёс он, — вопросов не вызывают. Высокий восьмой, может быть, низкий девятый. Не мне судить потолок, но уровень отличный. Воздух — хватит на восьмой с запасом. Не роскошным, но достаточным.

Пауза. Трубка перекочевала из одного угла рта в другой.

— Вода — ваша главная проблема. Ваш ум всё понимает. Я вижу — вы пытаетесь делать правильно, и технически ваши попытки — грамотные. Но тело не выносит нагрузки четырёх стихий. Энергетические каналы ещё не привыкли. Это как заставить правшу писать левой рукой: голова знает буквы, а рука рисует каракули. Нужно время и тренировки. Много тренировок, Александр Васильевич.

— Месяца хватит? — спросил я. Прямо, без обиняков. Барсуков ценил прямоту.

Он помолчал. Долго — секунд десять.

— Если не будете халтурить и геройствовать, хватит. Не нужно пытаться прыгнуть выше головы раньше времени. Ваше тело — не враг, Александр Васильевич. Оно — инструмент. Тупой инструмент нужно точить, а не ломать.

Он быстро набросал программу занятий. Ежедневные тренировки: два часа утром — четырёхстихийные конструкции, основа экзамена, и час вечером — только вода: потоки, щиты, плети, контроль плотности и температуры. Выходной — воскресенье. Наращивание нагрузки — постепенное, на десять процентов в неделю. Не больше.

— И ещё, — добавил Барсуков. — Спать необходимо не менее семи часов. Лучше восемь, но я вашу породу знаю. Ешьте нормально, а не на ходу. Стихийный резерв восстанавливается во сне и при нормальном питании. Лишите организм сна — и через неделю выгорите. А мне потом объясняться перед великим князем, зачем я угробил наследника ювелирной династии и его фаворита.

— Я не фаворит великого князя, — возразил я.

— Вы — Фаберже. Победители императорского конкурса, получившие от великого князя личное разрешение на досрочный экзамен. В моей картине мира это называется «фаворит». Не спорьте с девятиранговиком, Александр Васильевич. Это вредно для здоровья.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что Барсуков был прав: спорить с ним было действительно вредно. Для здоровья. И для самооценки.

* * *

Домой я добрался к полудню — мокрый, вымотанный, с руками, которые отказывались держать что-либо тяжелее чайной ложки. Штиль помог подняться по лестнице — молча, без комментариев. Идеальный человек: видит, что хозяин едва стоит на ногах, и просто подставляет плечо. Без вопросов, без сочувственных взглядов.

Я ожидал найти дома тишину — или, в крайнем случае, Лену в комнате за ноутбуком. Вместо этого нашёл всю семью в гостиной. Всеобщее волнение электризовалось в воздухе.

— Что случилось? — спросил я, хотя по глазам отца уже понял: случилось нечто хорошее. Или, по крайней мере, важное.

Василий протянул мне конверт — большой из плотной кремовой бумаги, а на нём государственный герб, тиснённый золотом, и сургучная печать — тёмно-красная, с двуглавым орлом.

Министерство Императорского двора.

Конверт был уже вскрыт. Я осторожно достал письмо.

Гербовая бумага. Каллиграфический почерк — не машинный, а ручной, что само по себе говорило об уровне. Формулировки — те самые, которые не менялись поколениями:

— Его Императорское Величество Государь Император Всероссийский милостиво повелевает артефактору и ювелиру, Грандмастеру девятого ранга, Поставщику Императорского Двора Василию Фридриховичу Фаберже прибыть в Зимний дворец для аудиенции в назначенный день…

Дата, время прибытия, форма одежды, количество сопровождающих…

К письму приложена памятка — три страницы церемониала: как стоять, когда кланяться, что говорить, чего не говорить, куда смотреть, куда не смотреть, как принять награду, как отойти, как покинуть зал.

Инструкция была составлена с такой тщательностью, словно адресат — инопланетянин, впервые попавший во дворец. Впрочем, большинство награждаемых действительно бывали во дворце впервые, так что перестраховка была оправдана.

— Орден, — сказал я, возвращая письмо. — Церемония вручения.

— Именно, — кивнул отец.

Он старался говорить спокойно, но я видел, что Василий переживал. Руки чуть дрожали, но не от страха — от осознания. Государь император лично приглашает его в Зимний. Лично вручит награду. Полгода назад Василий Фаберже был мастером восьмого ранга, восстанавливающим репутацию после скандала. Сегодня его ждали в Зимнем дворце.

— Какой именно орден? — спросила Лена.

— Не сказано, — ответил я. — В письме — ни слова. Узнаем на месте.

Мать нарушила тишину:

— Василий может взять одного сопровождающего. Нужно решить, кого.

Мы с сестрой переглянулись и одновременно уставились на Лидию Павловну.

— Разумеется, ты, — сказал я.

— Нет, — отец покачал головой. — Это должен быть Саша.

— Я настаиваю, — сказала Лена. — Мужу полагается жена на церемонии. Так принято.

Я молча кивнул, поддерживая сестру.

— Так принято, когда нет других задач, — мать посмотрела на отца, потом на меня. И в её взгляде я увидел решение — принятое, окончательное, не подлежащее обсуждению. — Саша — наследник ювелирного дела. Придворные должны знать его в лицо. Двор — это связи, знакомства, возможности. Каждое появление при дворе — инвестиция в будущее семьи. Саша должен быть там. Не как сын, но как будущий глава Дома Фаберже.

Она помолчала. Потом добавила уже мягче, с улыбкой:

— А мы с Леной, даст Бог, ещё будем блистать на балах. Верно, Леночка?

— Если меня пригласят, — Лена пожала плечами. — Пока что меня приглашают только на совещания.

Я посмотрел на мать. Практичная женщина. Жена мастера, которая знала: дело — важнее гордости. Она заслуживала стоять рядом с мужем в Георгиевском зале, видеть, как государь вручает орден, чувствовать победу.

Но она отдавала это право мне. Ради семьи, ради общего будущего.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду я.

* * *

Как и ожидалось, отдохнуть мне не удалось.

Полторы недели прошли в двойном режиме: утром — Барсуков, днём — мастерская, вечером — домашние тренировки. Прогресс был — медленный, но стабильный. Водяной щит к концу первой недели держался двадцать секунд, четырёхслойная конструкция — четырнадцать. Тело привыкало, каналы «утаптывались».

Но сегодня в моём графике был перерыв. Сегодня мы ехали в Зимний дворец.

Утро было солнечным — июньский Петербург предстал в лучшем своём виде. Мы с отцом выехали в восемь — костюмы отглажены и накрахмалены, знаки рангов сверкали на лацканах, ботинки начищены до зеркального блеска.

Зимний дворец встречал приглашённых знаменитой имперской роскошью. Красная ковровая дорожка от входа, гвардейцы в парадных мундирах — зелёные с красным кители, золотые эполеты. Лакеи в ливреях, расшитых золотом, знамёна на стенах. Позолота, хрусталь, мрамор — всё сияло, всё блестело, всё было вычищено до состояния, при котором пылинка выглядела бы государственным преступлением.

Пройдя через несколько кордонов охраны и служащих со списками, мы оказались на Иорданской лестнице, и я невольно замедлил шаг.

Белый мрамор, колонны, позолоченная лепнина, потолочные фрески с ангелами и облаками. Лестница была создана для того, чтобы поднимающийся по ней человек чувствовал себя одновременно ничтожным и избранным. Архитекторы Зимнего умели производить впечатление, этого не отнять.

Под чутким руководством церемониймейстеров мы прошли через анфиладу парадных залов в самый большой, Георгиевский.

Три недели назад здесь стояли шесть демонстрационных столов, и наше яйцо заливало стены радужным светом. Сегодня здесь всё было иначе.

В центре на возвышении стоял трон государя, задрапированный красным бархатом. За ним — места для свиты. Сбоку расположили длинный стол с бархатной скатертью, на котором стояли десятки шкатулок. Десятки коробочек из бархата — тёмно-синего, с золотым тиснением.

Церемониймейстер — пожилой чиновник с бакенбардами, в мундире, увешанном орденами до такой степени, что мундир, казалось, носил ордена, а не наоборот, — перехватил нас у входа.

— Василий Фридрихович Фаберже? — он сверился со списком. — Превосходно. Пожалуйте за мной, я проведу финальный инструктаж.

Инструктаж был обстоятельным. Когда объявят твоё имя — выйти к возвышению, поклониться государю. Не кланяться слишком низко, но и не халтурить. Когда государь вручит орден, принять его нужно обеими руками.

— Вы должны сказать только: «Благодарю, Ваше Императорское Величество». Ничего больше, — наставлял служащий. — Затем поклонитесь ещё раз, начните медленно отходить и вернитесь на место. Ни в коем случае не поворачивайтесь к государю спиной, отходить надлежит вполоборота, лицом к трону…

— Думаю, я справлюсь, — сказал Василий.

Церемониймейстер посмотрел на него с нескрываемым скепсисом.

— Почтенный, я тридцать лет провожу эти церемонии, и каждый раз кто-нибудь падает в обморок, роняет орден или забывает поклониться…

— Скажите, — я понизил голос, — какой орден может быть пожалован моему отцу?

Церемониймейстер едва заметно пожал плечами.

— Я не владею подобной информацией, господин Фаберже. Ордена распределяет Капитул либо же лично государь. Но обычно гражданским лицам недворянского сословия жалуют Станислава третьей степени или Анну третьей степени.

Станислав третьей. Или Анна третьей. Начальные степени. Достойно, почётно — и безопасно. Ни тот, ни другой не давали дворянства для купеческого сословия.

Я знал орденскую систему — как знал всё, что касалось иерархии и правил империи. Награждение орденами, подразделявшимися на степени, производилось последовательно, начиная с низшей. Это правило имело редчайшие исключения — только по личной воле государя. Станислав третьей — низшая ступень. Потом — Станислав второй, Анна третья, Анна вторая… Длинная лестница.

Но подъём по этой лестнице последовательно может растянуться на десятилетия. Единственный способ перепрыгнуть через ступени — личное решение императора. Как параграф сорок семь с примечанием — только в орденской системе. Исключительный случай. Исключительный человек. Исключительная воля монарха.

Всё зависело от одного человека — от государя. И от того, насколько яйцо с драконом произвело на него впечатление.

В этот момент по залу прошла волна — как рябь по воде. Двери распахнулись. Лакеи выстроились. Гвардейцы вытянулись.

— Господа! — обер-церемониймейстер стукнул жезлом, хлопнул в ладоши, и его голос прокатился под сводами высокого потолка. — Прошу всех занять свои места! Его Императорское Величество прибудет через несколько минут!

Зал пришёл в движение. Пятьдесят человек — генералы, чиновники, учёные, меценаты — занимали места, а вдоль стен расположились придворные.

Я встал рядом с отцом. Василий выглядел спокойным — внешне. Но я видел: пальцы были сплетены так крепко, что костяшки побелели.

Боковые двери зала — парадные, двустворчатые, трёхметровые — начали медленно открываться…