Глава 6

Двери открылись — и Георгиевский зал благоговейно затих.

Трёхметровые створки разошлись одновременно — как занавес в театре, только театр был настоящим, а действующие лица — не актёрами. Впереди шагали два гвардейца с церемониальными алебардами — золочёными, бесполезными в бою, но впечатляющими.

За гвардейцами следовал распорядитель в мундире Министерства двора, расшитом золотом до состояния, при котором мундир весил, вероятно, больше самого распорядителя. За ним — свита: генерал-адъютанты с аксельбантами, статс-секретари, министр двора — дряхлый, но всё ещё величественный. Судя по всему, он организовывал дворцовые церемонии, когда нынешние генералы ещё ходили в кадетский корпус.

Вдоль стен выстроились придворные мужи в мундирах и дамы в придворных платьях. Это были особые наряды — со шлейфами, расшитые золотом и серебром, а головные уборы походили на кокошники. Даже женские наряды здесь подчинялись строгому регламенту. При этом дамы двигались с лебединой грацией, хотя каждое платье весило, наверное, килограммов пятнадцать. Я невольно восхитился: попробуй-ка сделать безупречный реверанс, когда на тебе полпуда парчи и три метра шлейфа.

И, наконец, вошёл сам государь.

Мужчина лет шестидесяти — высокий, статный, с военной выправкой, которой царская фамилия уделяла особое значение. На нём был мундир Преображенского полка — тёмно-зелёный, с красной подкладкой, с золотыми эполетами. Через плечо тянулась голубая лента ордена Андрея Первозванного, на груди горела бриллиантовая звезда. Седеющие волосы, аккуратно подстриженные усы, бакенбарды — по моде, которую Романовы сами же и задавали.

Лицо у него было властное, но не жёсткое. Не тиран, не деспот — правитель. Человек, который нёс на плечах ответственность за двести пятьдесят миллионов подданных. Глаза — серые, внимательные. Походка — уверенная, чуть замедленная. Государь шёл, глядя прямо перед собой, но можно было заметить, как он украдкой рассматривал собравшихся.

Все в зале одновременно склонились перед императором. Странное чувство: кланяться монарху, когда ты помнил его прадеда живым.

Государь поднялся на возвышение, но не сел на трон, а встал перед ним.

— Господа, — его голос был негромким, но отчётливым, и каждое слово доходило до последнего ряда без усилия. Акустика Георгиевского зала творила чудеса. — Я рад приветствовать вас в стенах Зимнего дворца. Сегодня мы чествуем тех, кто верно служил Отечеству и прославил Россию трудом, доблестью и талантом. Ваши заслуги — гордость нашей империи. И мой долг — выразить вам благодарность от лица государства и от себя лично.

Раздались короткие аплодисменты — сдержанные, согласно этикету. Здесь не хлопали в ладоши, как в театре, — здесь обозначали одобрение.

И церемония началась.

Впрочем, она куда больше походила на конвейер. Имперский, величественный, золочёный — но всё же конвейер.

Церемониймейстер — тот самый, бородатый, с орденами на мундире — занял место сбоку от трона и начал вызывать награждаемых зычным басом.

— Генерал-лейтенант Алексей Фёдорович Ермолин!

Грузный мужчина со шрамом через всю левую щёку вышел к трону, опираясь на трость. Он с трудом поклонился, но государь жестом велел ему не перетруждать больную спину. Один из помощников подошёл с подносом — на нём уже была открыта коробочка.

Государь взял с подноса орден — Георгий, белый крест с оранжевой лентой.

— За отличие в кампании на Кавказе и личную храбрость при защите рубежей империи.

— Служу Отечеству! — хрипло отозвался Ермолин, а затем, получив дозволение, попятился к стене.

— Полковник Дмитрий Сергеевич Волконский!

Ему достался Георгий четвёртой степени за личную храбрость при подавлении мятежа в Туркестане. Он был молод — лет тридцати пяти, с горящими глазами и рукой на перевязи. Видимо, храбрость обошлась недёшево.

Военные шли потоком — генералы, полковники, штабс-капитаны. Георгии разных степеней, Владимиры, Станиславы с мечами — военная разновидность, с перекрещёнными мечами под крестом. За каждым орденом была своя история, каждый нёс на себе отпечаток судьбы. Но формулировки звучали похоже: «за отличие», «за храбрость», «за верную службу».

Затем начали вызывать дипломатов.

Князь Нарышкин вышел к трону — пожилой, с седыми бакенбардами и осанкой человека, который привык смотреть сверху вниз, даже кланяясь.

Государь вручил ему орден Андрея Первозванного — высшую награду империи, голубую ленту и звезду с двуглавым орлом. Зал ахнул — даже придворные, привыкшие ко всему. По слухам, Нарышкин предотвратил войну с Османской империей, проведя серию тайных переговоров в Стамбуле. Я был готов в это поверить. За меньшее Андрея Первозванного бы не дали.

Государь произнёс для Нарышкина целую речь, и он отступил, светясь гордостью и достоинством.

Позже государь переключился на благородных дам. Для них существовали особые ордена.

— Княгиня Анастасия Дмитриевна Долгорукая, статс-дама Её императорского величества!

Княгиня Долгорукая, статс-дама императрицы, получила орден святой Екатерины второй степени за благотворительность. За десять лет в Новгороде на её деньги построили три больницы, дом престарелых, школу для талантливых детей и несколько детских садов.

Ещё одна — графиня, чьего имени я не расслышал — тоже получила Екатерину за организацию медицинской помощи в отдалённых районах Архангельской губернии.

Тяжёлые платья, грациозные поклоны. Удивительно, как женщины умудрялись не запутаться в шлейфах, пятясь от трона…

Мы молча ждали своей очереди. Вызывали чиновников — одного за другим. Станислав третьей, Анна третьей, Станислав второй «За усердие и старание на службе».

Профессор Академии наук получил Анну второй степени за вклад в развитие артефактной медицины. Я отметил: гражданский, явно не дворянин по рождению. И сразу вторая степень — значит, прыжки через ступени всё же случались. Но Анна второй степени давала только личное дворянство, а не потомственное.

Я украдкой считал оставшихся приглашённых. Двадцать. Пятнадцать. Десять. Фаберже — в конце алфавита, после «Т» и «У», среди немногих оставшихся. Время тянулось — медленно, как расплавленный металл.

Василий стоял рядом — неподвижный, с каменным лицом. Ещё пять человек. Четыре. Три…

Наконец, объявили имя отца:

— Артефактор и ювелир, Грандмастер девятого ранга, Поставщик Императорского Двора — Василий Фридрихович Фаберже!

Мы обменялись быстрыми взглядами, и я кивнул отцу. Момент истины настал!

Василий едва заметным движением поправил пиджак и отделился от толпы. Люди расступились, давая ему дорогу. Придворные с любопытством смотрели на выдающегося артефактора. Дамы тихо шушукались, одна указала на свой кулон. Я узнал его — наша работа.

Впрочем, не все были рады видеть Василия в этом зале. Я заметил, что несколько вельмож скривились при упоминании фамилии отца. Одним из них был барон Майдель, отец Эдуарда. Шрамы от ожогов на его лице зажили, но даже тот факт, что невиновность отца была доказана, не способствовала смене настроений барона.

Двадцать шагов от кресла до возвышения. Двадцать шагов, в которые вмещалась вся жизнь. И отец прошёл их уверенно, с достоинством, без суеты. Со знаком девятого ранга на лацкане и осознанием своей ценности.

Он молча склонился перед государем.

— Поднимитесь, Василий Фридрихович.

Отец выпрямился.

— Василий Фридрихович, ваша последняя работа — гордость всей нашей империи. «Жемчужина мудрости» — подлинный шедевр ювелирного и артефактного мастерства, который войдёт в историю и прославит Россию на весь мир. Мы гордимся мастерами, способными создавать такие произведения. Ваши талант, усердие, мастерство и преданность делу заслуживают высочайшего признания. Мы восхищаемся традициями вашей семьи, высочайшими стандартами работы и упорством, с которым вы защищали своё имя. Примите этот орден как знак признания ваших заслуг на высочайшем уровне.

Эти слова не казались шаблонными. Государь говорил лично, от себя, а не по бумажке. Это чувствовалось — и по тону, и по тому, как он смотрел на отца: не сверху вниз, а — прямо. Как на человека, которого уважает.

Адъютант с поклоном подал государю поднос с орденом. На бархатной подушечке, в тёмно-синем бархате…

Я вытянул шею, пытаясь рассмотреть, но с моей позиции было далеко, да и спины впереди сидящих закрывали обзор.

Блеск. Что-то красное. Крест? Да, определённо крест.

Анна. Но какой степени?

И тут я увидел ленту.

Красная. Широкая — сантиметров десять. Её полагалось носить через левое плечо.

И… звезду. Серебряную, восьмиконечную звезду государь закрепил отцу на правой стороне груди.

Первая степень…

Анна первой степени.

Мир вокруг словно остановился. Звуки исчезли. Лица замерли, как на фотографии. Время загустело и встало, как остывающий металл в форме.

Я знал орденскую систему лучше, чем многие чиновники Капитула. Анна первой степени — высшая степень ордена. Крест на широкой ленте через плечо, восьмиконечная серебряная звезда. Жалуется за выдающиеся заслуги перед империей.

За всю историю — единицам из гражданских не-дворян. Единицам.

И главное — Анна первой степени давала потомственное дворянство. Не личное — потомственное. Для всей семьи. Для отца, для матери, для Лены, для меня. И для наших детей. И для детей наших детей.

Зал вокруг меня зашумел, возвращая в реальность — тихо, сдержанно, как зал и полагалось в присутствии государя. Шёпот, шелест тканей, обмен многозначительными взглядами. Придворные переглядывались. Военные приподнимали брови. Дамы прикрывали лица веерами, чтобы скрыть удивление.

Первый орден — и сразу Анна первой степени. Для купца. Для ювелира. Такое было возможно только по личному распоряжению государя. Только по его воле, которая была выше любых правил, любых прецедентов, любых традиций.

Государь лично — лично! — накинул ленту на плечо отца, адъютант подал сопроводительные документы. Василий принимал их обеими руками, как учили, как требовал регламент, как делали все награждаемые до него.

Но я видел то, чего не видели остальные: отцовские руки — те самые, что несколько недель назад создали шедевр — не дрожали. Как будто орден, теперь лежавший у него на груди, дал долгожданный покой.

Государь добавил — негромко, но в тишине зала каждое слово было слышно до последнего ряда:

— Служите Отечеству и далее, Василий Фридрихович. Россия нуждается в ваших золотых руках и вашем даре.

Отец склонился. Произнёс — ровно, чётко, без дрожи в голосе:

— Благодарю, Ваше Императорское Величество. Счастлив служить Отечеству.

Он отступил — вполоборота, лицом к трону, как требовал церемониал. Двадцать шагов обратно — ко мне, к жизни, которая только что изменилась. Навсегда.

Я положил руку ему на плечо — на секунду, не дольше.

— Поздравляю, отец, — прошептал я. — Теперь ты дворянин.

— Теперь мы все дворяне, Саша.

Грандмастер девятого ранга, победитель императорского конкурса, кавалер ордена Святой Анны первой степени, потомственный дворянин Российской империи — сидел в кресле Георгиевского зала и не мог произнести больше ни слова.

Я понимал это чувство. Горло перехватило, глаза блестели. Трудно было поверить в то, что происходящее вообще реально.

Но всё было по-настоящему. Я молча стоял рядом.

Сделано. Потомственное дворянство. Купеческая семья Фаберже — отныне и навсегда — дворяне.

Новое сословие, новые дороги и возможности. Путь Дениса к Лене открыт. Мой путь к Алле… Что ж, просто не будет.

Но всё совершенно точно не было зря.

Государь вручил ещё несколько орденов — я их почти не заметил. Купец Плотников получил Станислава третьей. Какой-то чиновник — Анну третьей. Знаменитый инженер Куртыкин — Станислава второй. Слова благодарности, поклоны, пятящиеся шаги. Но после Анны первой для Фаберже весь остальной мир казался фоном.

Государь произнёс заключительные слова, давая понять, что аудиенция завершена. Свита выстроилась в чётком порядке, и процессия покинула зал через боковую дверь — так же торжественно, как вошла. Зал склонился — в последний раз.

Двери закрылись, и все в Георгиевском зале выдохнули. Пятьдесят новоиспечённых кавалеров расправили плечи, расслабили позы и начали дышать нормально.

Но долго наслаждаться моментом нам не дали.

Первыми на нас налетели придворные. Те, кто стоял вдоль стен и наблюдал: чиновники Министерства двора, офицеры, дамы. Подходили, поздравляли, представлялись, оставляли визитки.

— Василий Фридрихович, какая честь!

— Заслуженная награда!

— Анна первой степени — это же невероятно!

Каждый считал необходимым пожать руку, сказать несколько тёплых слов и невзначай упомянуть, что было бы замечательно обсудить возможный заказ.

Потрясающе, как быстро работала придворная машина. Два часа назад половина этих людей не воспринимала всерьёз фамилию Фаберже. Теперь же — «мы так восхищены вашим талантом, Василий Фридрихович».

Следом нас атаковали журналисты. Придворные репортёры, фотографы. Они наперебой задавали вопросы, пока мы пытались протиснуться к выходу.

— Что вы чувствуете, получив Анну первой?

— Ожидали ли вы такой награды?

— Это правда, что ваше яйцо стоило шестьдесят тысяч?

Я взял на себя роль фильтра и охранника одновременно. Лены не было, приходилось справляться самому.

— Благодарим за поздравления, господа. Мой отец глубоко тронут высочайшей милостью. Подробности — через нашу пресс-службу. Визитки? С удовольствием принимаем.

Дама в розовом — жена кого-то из директоров департамента — сунула мне визитку с таким напором, будто продавала страховку. Я поблагодарил, спрятал визитку во внутренний карман к остальным.

Наконец, толпа стала редеть, зал пустел. Награждённые расходились — к автомобилям, к семьям, к шампанскому, к обычной жизни, которая после двух часов в Георгиевском зале казалась непривычно тихой.

Мы с отцом направились к выходу. Василий шёл — с лентой через плечо, со звездой на груди, с грамотой в руке, с остатками влаги в уголках глаз. Потомственный дворянин Российской империи. Грандмастер. Человек, который вошёл в этот зал купцом — и выходил из него другим.

— Теперь точно нужно праздновать, — вздохнул отец. — И от нас ожидают, что мы закатим пышный приём.

Я кивнул.

— Возможно, придётся снова арендовать дворец у Белосельских-Белозерских… Даже на нашу усадьбу все приглашённые не влезут.

— Пожалуй. Приём должен быть достойным.

Мы как раз подошли к лестнице, когда нас неожиданно окликнул знакомый голос

— Господа Фаберже!

Мы с Василием одновременно обернулись.

Перед нами стоял церемониймейстер. Не тот, бородатый, что проводил инструктаж, — другой. Моложе, в мундире с серебряным шитьём, с безупречной осанкой и выражением лица, которое не допускало толкований: сейчас будет не просьба, а приказ.

— Прошу прощения, господа, — произнёс он ровным тоном. — Вас желают видеть. Прошу следовать за мной.