Глава 7

Мы с отцом переглянулись. Отклонить подобное приглашение было бы равноценно самоубийству, тем более для новоиспечённого дворянина. Нужно идти.

— Разумеется, — кивнул Василий с достоинством, которое выглядело естественным, хотя я знал, что внутри у отца сейчас бьётся сердце с частотой отбойного молотка. — Могу ли я осведомиться, с кем мы будем иметь честь беседовать?

Церемониймейстер лишь отступил в сторону и элегантным жестом указал на лестницу.

— Вы будете представлены высокопоставленному лицу, — произнёс он тоном, который не допускал дополнительных вопросов. — По дороге я вас проинструктирую. Прошу за мной.

Высокопоставленное лицо. Кто? Государь? Исключено. Великий князь? Возможно, но он бы прислал адъютанта, а не служителя Зимнего дворца. Кто-то из министров? Или — ещё кто-то, о ком мы не подозревали?

Мы двинулись за церемониймейстером вверх по Иорданской лестнице, но на площадке второго этажа он свернул не направо, к парадным залам, а налево. И дальше к неприметной двери, которую я бы не заметил и прошёл мимо.

В прошлой моей жизни её здесь не было.

Дверь эта была врезана в стену и размещалась вровень, без ручки снаружи — только датчик для электронного ключа, скрытый под декоративной розеткой. Церемониймейстер коснулся её ключ-картой, и дверь отошла внутрь.

За ней начинался другой мир.

Парадная часть Зимнего — это витрина. Позолота, мрамор, фрески, гербы и масштаб. Но за потайной дверью начиналась рабочая часть дворца — та, куда не водили экскурсий и где не принимали послов.

Коридор сузился, потолки не изобиловали лепниной. Позолота уступила место тёплому дереву и штофным обоям — тёмно-зелёным, с неброским рисунком. Паркет — простой, без мозаик, но ухоженный. Бра на стенах уже медные, а не золотые. Здесь даже пахло иначе: не церемониальным ладаном, а кофе, бумагой, старым деревом.

Это была бывшая жилая часть дворца — когда-то здесь размещались покои императорской фамилии. Теперь, когда семья государя постоянно жила в Аничковом дворце, эти комнаты использовались Двором для работы: канцелярии, кабинеты, приёмные для «непубличных» аудиенций. Старинные интерьеры позапрошлого века сохранились, но обрели другую функцию. Это был не дом — это был штаб. Мозг империи, скрытый за парадным фасадом.

На стенах видели ряды портретов министров, канцлеров и других видных деятелей. Строгие лица, ордена, мундиры.

Мы с отцом шли молча.

Наконец, церемониймейстер остановился у массивной дубовой двери с бронзовой ручкой и гербом Министерства Императорского двора. Постучал — негромко, определённым ритмом.

— Прошу, — раздалось из-за двери.

Церемониймейстер открыл, шагнул в сторону и жестом пригласил нас войти. Сам же он остался в коридоре. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком.

Кабинет был большой, но не казался парадным. Книжные шкафы до потолка, заставленные не декоративными томами, а папками с документами, справочниками и сводами законов. Два стола: один — приёмный, с креслами для гостей, другой — рабочий, заваленный бумагами и папками. На стене — портрет государя, карта империи с пометками цветными булавками и расписание — огромное, на четверть стены, исписанное мелким почерком. В тени в углу притаился здоровенный сейф.

За приёмным столом, в кресле с высокой спинкой, сидел человек, которого я узнал мгновенно. И — судя по тому, как чуть изменилось лицо отца, — Василий тоже.

Граф Николай Трофимович Баранов. Министр Императорского двора и один из самых влиятельных людей в империи.

Это был мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, сухощавый, с аккуратной седеющей бородкой и проницательными карими глазами. Лицо — умное, подвижное, изрезанное морщинами вокруг глаз.

Он был происходил из знаменитой династии профессиональных придворных: его дед был обер-гофмейстером, прадед — управляющим дворцовой канцелярией. Барановы служили при Дворе, как Фаберже делали ювелирные изделия, — поколениями. Только их вотчиной были не камни и золото, а решения, указы и протоколы.

Василий был знаком с Барановым — ещё до начала всей этой истории, до скандала, до суда. Именно Баранов в своё время подписал размещение заказа на артефакты для флигель-адъютантов государя. Того самого заказа, который потом обернулся катастрофой: бракованные артефакты, обвинения в адрес Фаберже, скандал, отстранение отца. Заказ, из-за которого всё началось.

Баранов не был виноват — он подписывал размещение, а не исполнение. Но подпись стояла его — и это, вероятно, причиняло ему определённые неудобства. Особенно когда выяснилось, что виновен не Фаберже, а Пилин. Министр, чья подпись стоит на заказе, обернувшемся скандалом, — не лучшая визитная карточка.

И всё же поста он не лишился, пронесло.

— Василий Фридрихович, — Баранов поднялся нам навстречу. — Александр Васильевич. Благодарю, что задержались. Прошу, присаживайтесь.

На столике перед креслами уже дымился чай в фарфоровом сервизе. Баранов явно был человеком, который ценил время и не тратил его на церемонии, если можно обойтись без них.

— Прежде всего, — он сел и посмотрел на отца, — позвольте от всей души поздравить вас с орденом, Василий Фридрихович. Анна первой степени — награда, которую заслуживают единицы. Государь лично принял это решение, и, поверьте моему опыту, в этом решении не было ни грамма политической конъюнктуры. Только признание заслуг вашей семьи.

— Благодарю, ваше сиятельство, — отец слегка склонил голову. — Для нашей семьи это высочайшая честь.

Баранов кивнул — и я заметил в его глазах нечто, чего не ожидал. Облегчение? Нет — скорее удовлетворение. Как у человека, который видит, что ошибка, которую он невольно допустил, наконец была исправлена. И Баранов, чья подпись когда-то стояла на злополучном заказе, мог, наконец, вздохнуть спокойно.

— Боюсь, господа, я пригласил вас не только для поздравлений, — продолжил он, отпив чай. — Я уполномочен говорить от имени государя. И то, что я скажу, — не просьба. Это — задание, которое Его императорское величество считает важным для империи.

Голос Баранова изменился. Из вежливо-поздравительного стал деловым — жёстким, точным, как гравировальный штихель.

— Анна первой степени — не просто награда, — продолжал Баранов. — Это признание. И аванс. Государь видит в вашей семье больше, чем ювелиров. Он видит инструмент государственной политики.

Баранов встал и подошёл к карте на стене. Провёл пальцем от Петербурга до Пекина — через всю Сибирь, через Маньчжурию, через тысячи километров.

— Через три недели — торжественный приём императора Поднебесной. «Жемчужина мудрости» будет вручена на этом мероприятии. И государь желает, чтобы вы присутствовали. Не как гости, не как зрители — как мастера, изготовившие этот шедевр. Чтобы император Поднебесной увидел создателей дара. Чтобы мог задать вопросы, выразить восхищение, познакомиться. Лично.

Я мгновенно оценил масштаб ситуации. Присутствовать на государственном приёме — не просто почесть. Это — введение в высший круг. Тот самый круг, в котором решения принимаются между переменой блюд, между тостами и комплиментами. Круг, куда не попадают по деньгам или по заслугам. И только по приглашению монарха.

— Дипломатия через искусство — самая изящная форма политического взаимодействия, — продолжил Баранов, вернувшись к столу. — Государь часто повторяет: оружие пугает, деньги развращают, а искусство — восхищает. Восхищённый человек — не враг. Россия обладает сильнейшей армией, нефтью, огромной территорией. Но государь хочет, чтобы нас узнавали не только по грохоту орудий. Он хочет, чтобы наша империя ассоциировалось с мастерством. С красотой. С вещами, от которых перехватывает дыхание.

Баранов посмотрел на отца — прямо, оценивающе.

— Ваше яйцо — идеальный пример. Двести человек в Георгиевском зале затаили дыхание, когда оно засветилось. Это — сила. Не военная, не финансовая. Художественная, которая стоит выше политики. И государь хочет, чтобы эта сила работала на империю.

Он открыл ящик стола, достал тонкую папку в кожаном переплёте и положил перед нами.

— Здесь — предварительные материалы. Программа визита, протокол ужина, список приглашённых. Ваши имена уже в списке. К моменту начала официальных мероприятий ваша фамилия уже будет внесена в дворянские списки Санкт-Петербургской губернии. Один из моих помощников свяжется для уточнения деталей и передаст все необходимые инструкции.

Василий осторожно взял папку, не открывая её.

— Но это — ближайшая задача, — Баранов чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише. — Есть и перспектива. Государь обсуждал с великим князем Алексеем Николаевичем одну идею. Назовём её… «посольством мастерства».

Он сделал паузу, давая нам перевести дух и сделать по глотку чая.

— Это расширение полномочий Поставщиков Двора. Создание представительства лучших русских мастеров при иностранных дворах. Не торговые дома — именно представительства. С рекомендациями государя, с дипломатическим статусом, с правом работать на высшем уровне.

Баранов посмотрел на меня. Впервые за разговор — именно на меня, а не на отца. Оценивающий взгляд — как у ювелира, изучающего камень перед закрепкой.

— Дом Фаберже — первые кандидаты. Государь считает, что ваша семья обладает всем необходимым: мастерством, репутацией, характером. И — что немаловажно — молодым наследником, который способен вести дела на международном уровне.

Молодым наследником. Это обо мне. Министр Двора, говорящий от имени государя, только что назвал меня ключевой фигурой в государственной программе. Мне двадцать три года. И полтора века за плечами, о которых никто не знает.

Я молча отметил: предложение совпадало с тем, что говорил Лю Вэньцзе. Китайский рынок, рекомендации, пути к аристократии Поднебесной. И теперь — государь, с той же стороны, только замысел масштабнее. Два вектора, направленных в одну точку.

Случайность? В дипломатии случайностей не бывает.

Отец ответил первым:

— Николай Трофимович, для Дома Фаберже служить Отечеству — не обязанность. Это призвание. Мы будем счастливы послужить государю в любом качестве, которое он сочтёт нужным.

Я добавил — позволив себе чуть больше, чем протокол:

— Пока есть камни, металл и руки, способные с ними работать, — мы к вашим услугам.

Баранов посмотрел на меня — и я увидел в его глазах нечто, похожее на одобрение. Не восторг, не умиление — именно одобрение. Министр, выросший среди придворных, умел отличать пустые слова от весомых. И, видимо, мои показались ему ценными.

— Рад это слышать, — произнёс он со сдержанной улыбкой. — Государь будет доволен.

Он встал в знак окончания аудиенции. Мы поднялись следом.

— Ещё одно, — Баранов протянул руку сначала отцу, потом мне. — Передайте супруге мои искренние поздравления, Василий Фридрихович. Я знаю, через что прошла ваша семья. Заказ на артефакты для флигель-адъютантов — тот, что обернулся скандалом… — он чуть помедлил. — Я несу за это свою долю ответственности, хотя и не мог предвидеть последствий. Ваш орден в какой-то мере — облегчение и для меня.

Отец посмотрел на Баранова — долго, молча. Потом кивнул. Одно движение головы, в котором было больше, чем в любых словах. Прощение? Нет — понимание.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Баранов вызвал церемониймейстера звонком — тот мгновенно появился в дверях.

— Проводите господ Фаберже к выходу. И закажите им экипаж, если нужно.

— Благодарю, у нас свой автомобиль, — сказал я.

— Разумеется, — Баранов кивнул. — До встречи, господа.

* * *

На Иорданской лестнице было пусто. Все награждённые давно разъехались, журналисты — тоже. Мы спускались одни — два Фаберже, отец и сын, в парадных костюмах, с орденом и папкой, по мраморным ступеням Зимнего.

— Баранов, — произнёс отец негромко, когда мы прошли мимо последнего гвардейца. — Вот уж от кого не ожидал.

— Почему?

— Его подпись стоит на том злополучном заказе. Я думал, он нас ненавидит. Или, по крайней мере, предпочитает не вспоминать свою оплошность. Уверен, ему досталось после того случая.

— А он, оказывается, он нам сочувствовал.

Отец чуть усмехнулся.

— Баранов — не злой человек. Он осторожен. Из тех, кто предпочитает не рисковать. Но когда государь принимает решение, Баранов исполняет его безупречно. Это его талант — исполнять.

Я кивнул. Баранов — не лидер и не визионер. Он — механизм. Шестерёнка в государственной машине — но шестерёнка идеально отточенная, без люфтов, без заусенцев. Такие люди не меняют мир, но они поддерживают порядок. И без них мир развалится быстрее, чем без героев.

На улице нас тут же атаковал ветер с Невы. На Дворцовой площади прогуливались туристы, экскурсоводы с яркими флажками водили группы. А через дорогу, в саду у фонтана Адмиралтейства, вовсю цвела сирень, и этот насыщенный аромат сводил с ума. Обычный почти уже летний день. Город жил своей жизнью, и мы для него были просто песчинками.

Штиль ждал у машины. Он коротко посмотрел на ленту через плечо отца, на звезду на груди… И поклонился.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Анна первой степени — это достижение.

— Спасибо, господин Штиль.

Мы сели в машину. Двери закрылись, и нас окутала уютная тишина. Лишь тихий гул вентилятора разгонял воздух.

Отец заговорил первым:

— «Посольство мастерства». Звучит красиво. Но что это будет значить на практике?

— Что нас будут посылать за границу или заставят делать красивые вещи, чтобы создавать впечатление. С государственной поддержкой и дипломатическим статусом.

— То есть мы становимся… артефакторами на государевой службе, — заключил отец.

— Мы подданные государя. Мы и так у него на службе, — отозвался я. — Только не на жаловании, а на заказах. Разница — как между нанятым поваром и шефом, которого приглашают готовить для особых случаев.

Отец помолчал, потом улыбнулся.

— Что ж, мне нравится быть шефом.

Я улыбнулся, достал телефон и набрал Лену.

— Сестрица, готовь игристое. И блокнот — тебе понадобятся оба.

— Что случилось? — Лена чуяла новости, как акула чует кровь — за километр.

— Орден Анны первой степени. Потомственное дворянство. Аудиенция у министра Двора. Государственная миссия. И приглашение на приём в честь визита императора Поднебесной.

Секунд десять она молчала. Непривычно длинная для Лены пауза, которая обычно не молчала дольше двух секунд.

— Лена?

— Я здесь. Просто… села. Анна первой? Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Потомственное…

— Для всей семьи. Навсегда.

Лена всхлипнула. Моя железная, несгибаемая, деловая сестра, которая не плакала на совещаниях, почти не переживала на экзаменах и держалась, когда на нас столько раз нападали, — всхлипнула.

— Пошлю к мадам Лурье за игристым, — сказала она, собравшись. — Самым лучшим. Скажу Марье Ивановне, что нужен стол. И Денису позвоню, приглашу… Вы только приезжайте поскорее.

— Скоро будем, дорогая.

Я отключился и уставился в окно.

Штиль вёл машину по Невскому — ровно, спокойно, чуть медленнее обычного, стараясь не лавировать в вечно загруженном потоке. Видимо, понимал: некоторые моменты нельзя ускорять.

Я смотрел в окно. Петербург — солнечный, летний, прекрасный. Купола соборов блестели на фоне голубого неба, шпиль Адмиралтейства горел золотом, облака были белыми и лёгкими, как нефритовые облака на постаменте нашего яйца.

Всё сходилось. Все линии — переплетались. Орден, дворянство, государственная миссия, визит китайского императора, предложение Лю Вэньцзе, мёртвый камень, тренировки с Барсуковым, экзамен на восьмой ранг. Как контуры на чешуйках яйца: каждый отдельно — ничто.

Но вместе — шедевр.

Осталось только правильно всё настроить и заставить работать на нас.