Глава 8

Штиль подрулил к дому на Большой Морской, и я понял: новость нас опередила.

Дворник Степаныч — вечно угрюмый мужик с лицом, словно высеченным из карельского гранита, который за годы работы у нас ни разу даже не улыбнулся, — стоял у подъезда и скалился, щурясь от солнца и сверкая золотым зубом.

Событие такой же вероятности, как Штиль, читающий стихи. Или пролёт кометы. Впрочем, шансов, что над Петербургом пролетит яркая комета, было куда больше.

Значит, уже знает. В Петербурге новости разлетались быстрее штормового ветра: наверняка Лена побежала рассказывать матери, разговор услышал кто-то из слуг или конторских служащих, а там спустилось до мастеров — и вот, даже Степанычу кто-то шепнул.

Не стоит недооценивать слухи.

— Поздравляю, Василий Фридрихович, — Степаныч поклонился отцу с торжественностью, которой я от него не ожидал. — Слышал, орден получили. От самого государя. Анну жаловали, говорят…

— Да, первой степени, — отец кивнул, немало удивлённый реакцией дворника. — Благодарю, Степаныч,

— Заслуженно, — дворник кивнул с видом эксперта. — Ой, заслуженно. Я, вон, всегда говорил жене: Фаберже — это люди. Настоящие люди. У таких дворы мести не стыдно!

Я мысленно отметил: Степаныч «всегда говорил» — это, конечно, было преувеличением, но мысль в целом была правильная. Настоящие люди. Звучало хорошо.

Мы поднялись по лестнице. Дверь квартиры распахнулась, едва наши ноги ступили на этаж. На пороге стояла взволнованная Лидия Павловна.

В домашнем платье и накинутой на плечи шали, с влажными глазами и лицом, которое светилось так, что лампы в прихожей можно было выключить. Она не произнесла ни слова — просто шагнула навстречу мужу и обняла его.

Василий так и замер — с орденской коробкой в одной руке и папкой Баранова в другой. Обнять жену физически не мог. Я молча забрал у него и коробку, и папку, давая им возможность насладиться моментом. Отец обнимал мать крепко, долго, молча — как обнимают люди, которые прошли через все бурные потоки и, наконец, добрались до берега.

Мать плакала — тихо, счастливо, уткнувшись лицом в плечо мужа. И эти слёзы счастья были ценнее любого ордена.

Лена появилась из-за маминой спины — глаза успели высохнуть, но я заметил красноту. Вечный блокнот подмышкой, строгий костюм и причёска, но выражение лица у неё было совсем не деловое. Мягкое. Почти нежное. Сестра обняла отца, а потом меня.

— Игристое охлаждается, — шепнула она мне на ухо. — Стол будет готов через два часа, Марья Ивановна снова что-то задумала. И Денис будет к семи. А ещё я уже набросала предварительный план мероприятий на ближайший месяц. Двенадцать пунктов.

— Ты хоть когда-нибудь можешь перестать думать о работе? — улыбнулся я, обнимая сестру за плечи и разворачивая в направлении коридора.

— Не уверена. А нужно?

— Вообще-то да.

Собственно, те немногие моменты, когда Лена переставала быть машиной по стратегическому планированию, были связаны с Денисом. В его обществе сестрица наконец-то забывала о лежащей на её плечах ответственности и превращалась в женщину.

Хорошо бы видеть её такой почаще. Я всё ещё считал, что Лене не стоит взваливать на себя так много. Но сестрица жила с девизом: «если хочешь, чтобы всё было сделано хорошо, сделай это сам». Делегирование полномочий? Нет, не слышала.

Мы прошли в гостиную и расселись на диванах, вокруг журнального столика, как сидели сотни раз до этого. Но сегодня всё было иначе. Не мебель, не комната, не свет из окна. Мы стали другими. Семья, которая утром вышла из этого дома купцами, а вернулась дворянами.

Отец молча положил коробку с орденом на столик — успел снять его, пока мы ехали в машине. Мать смотрела на неё — как на новорождённого: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

— Покажи, — попросила она тихо.

Василий открыл коробку. Орденский знак — крест святой Анны первой степени лежал на синем бархате — красная эмаль, золотой ободок, бриллианты и рубины по углам. Рядом — серебряная восьмиконечная звезда, усыпанная бриллиантами. И — лента, красная, широкая, сложенная аккуратными петлями.

Мать протянула руку и коснулась звезды — кончиками пальцев, осторожно, как касаются святыни.

— Какая красивая, — прошептала она.

— Казённая работа, — не удержался отец. — Закрепка, конечно, крапановая, без фантазии. Эмаль — горячая, интересная, но слой тонковат. Мы бы сделали лучше.

Я рассмеялся. Мать — тоже. Лена фыркнула. Грандмастер девятого ранга оценивал орден из рук государя — как ювелирное изделие. Профессиональная деформация в чистом виде.

* * *

Через полчаса мы спустились в мастерскую и… попали в засаду.

Все сотрудники — от мастеров до счетоводов, от подмастерьев до продавцов из магазина — уже ждали. Стояли полукругом в главном зале у центрального верстака в рабочих фартуках и без, с выражениями лиц, в которых смешались гордость, радость и нетерпение.

Знали. Конечно, знали. В доме на Большой Морской такие секреты долго жить не могут.

Едва Василий переступил порог, раздались аплодисменты. Негромкие, рабочие, ритмичные — как стук молотков по наковальне.

В центре стоял Воронин. Видимо, его назначили главным делегатом — или он сам вызвался, что для робкого Воронина было бы равнозначно государственному перевороту в масштабах мастерской. Молчаливый человек, который тридцать лет общался преимущественно кивками, — стоял перед верстаком и готовился произнести речь.

Речь состояла из четырёх слов:

— Поздравляем, Василий Фридрихович. Заслуженно.

Егоров за его спиной одобрительно кивнул. Подмастерья захлопали громче.

— Василий Фридрихович, а покажите орден! — крикнул кто-то из молодых. — Интересно же, чего там Монетный двор изобразил!

Василий усмехнулся, достал коробку, открыл и поставил на верстаке. Крест и звезда засверкали в свете мастерских ламп — и произошло то, что я предвидел: мастера мгновенно забыли про торжественность и превратились в профессионалов, обступив верстак со всех сторон.

Егоров первым потянулся к кресту, достал лупу и начал изучать закрепку:

— Крапановая, четыре лапки. Стандарт. Можно было бы и получше…

Воронин взял ленту — потёр между пальцами, проверяя качество ткани. Кивнул — видимо, ткань его устроила. Один из подмастерьев — тот самый молодой, что просил показать орден, спросил:

— А артефактные контуры на ордене есть?

Я мысленно поставил парню пятёрку. Профессиональный интерес — лучший комплимент мастеру.

— Есть, — ответил я. — Базовая защита. Но контуры — простые, шаблонные.

— Мы бы сделали лучше, — заметил Егоров, не отрываясь от лупы. — И камни можно было бы подобрать поинтереснее…

— Мы бы сделали идеально, — поправил Воронин. — Василий Фридрихович, может, предложим государю хотя бы особо ценные ордена нашими силами делать? А то тут… ну не стыд, конечно, но и получше можно было расстараться…

Воронина аж понесло. День неожиданностей продолжался.

Когда мастера, наконец, наизучались и вернули орден в коробку, Воронин кивнул кому-то из подмастерьев. Тот нырнул в подсобку и вернулся с коробкой — плоской, обтянутой тёмным бархатом, и дрожащими от смущения руками протянул Василию.

Отец посмотрел на Воронина вопросительно.

— От всех нас, Василий Фридрихович, — пояснил Воронин. — На память.

И замолчал. Лимит слов на сегодня, видимо, был исчерпан.

Василий открыл коробку — и замер.

Это было пресс-папье из цельного куска малахита — тёмно-зелёного, с характерными полосатыми узорами, которые делали каждый кусок малахита неповторимым.

Отполированное до зеркального блеска, тяжёлое, солидное — вещь, сделанная руками мастеров для мастера. На верхней грани красовалась золотая надпись, гравированная вручную:

«Василию Фаберже — напоминание о том, что невозможное возможно»

И ниже — дата. Сегодняшняя.

Отец взял пресс-папье в руки. Тяжёлое — малахит всегда весит больше, чем кажется. Гладкий, живой русский камень. Простая вещь — но в ней был весь характер мастерской: качество, точность и юмор. «Невозможное возможно» — девиз, который никто не произносил вслух, но которому все здесь следовали. Каждый день, каждый камень, каждый контур.

Василий долго молчал, но все в мастерской знали: если главный мастер молчит дольше трёх секунд, значит, тронут до глубины души.

— Благодарю, друзья, — наконец, произнёс он чуть хрипло. — Это… дороже любого ордена. Потому что орден дают сверху. А это — признание от своих.

Воронин кивнул, словно говорил: мы знаем, для того и делали.

— А теперь, — Василий поставил пресс-папье на верстак и выпрямился, — раз уж сегодня такой день — празднуем. Все. Распоряжаюсь: сегодня мастерская не работает. Закрывайтесь через пятнадцать минут.

Ответом ему был радостный гул. Лена подняла руку:

— Еда и напитки будут через двадцать минут. Я заказала из «Палкина» — мясное, рыбное, салаты, пироги. И лимонад. И кое-что покрепче — но в меру.

— Елена Васильевна, вы — наше главное сокровище, — сказал Егоров с несвойственной ему эмоциональностью. — Диамант вы наш! Я б и вам орден выхлопотал, кабы мог…

— Я знаю, — ответила Лена. — Но приятно слышать.

Столы сдвинули прямо в мастерской. Чистые верстаки накрыли скатертями. Через двадцать минут — как обещала Лена, минута в минуту — привезли еду.

Праздник получился рабочий, без церемоний, без длинных тостов. Люди, которые делали вещи руками, праздновали так же, как работали: конкретно, со вкусом и без лишних слов.

Вечером, оставив мастеров догуливать, мы поднялись в квартиру.

Марья Ивановна со своими помощницами уже накрывала стол в столовой — парадный, с фарфором и свечами, но без дворцовой помпезности. Жаркое с грибами, запечённая рыба, салаты, пирог с капустой и — вишнёвый торт, который Марья Ивановна пекла только по особым случаям. Аромат стоял такой, что хотелось сесть за стол немедленно и не вставать до утра.

Василий поставил коробку с орденом на каминную полку — рядом с семейной фотографией и знаком девятого ранга. Два символа, два достижения. Лидия Павловна тут же поправила коробку — на миллиметр вправо, чтобы стояла ровнее. Потом ещё на миллиметр влево. Потом — обратно. Материнский перфекционизм: орден, принятый из рук государя, должен стоять идеально.

Пока девушки Марьи Ивановны заканчивали со столом, мы расположились на диванах в гостиной.

— Расскажите, как всё прошло, — попросила мать.

Василий рассказал — коротко, без украшательств. Подробности можно будет прочитать в любой завтрашней газете.

— Вы встречались с министром Двора? — мать удивилась. — Тем самым Барановым?

— Именно. Нас приглашают на приём в честь императора Поднебесной. И есть кое-что ещё — но об этом позже.

— Позже — это когда? — Лена, разумеется, не могла ждать.

— Когда будет можно. — Отец посмотрел на неё не терпящим возражений взглядом. Лена вздохнула, но смирилась.

— Ладно, — она раскрыла блокнот. — Тогда давайте о практическом. Орден — это прекрасно. Но дворянство ещё нужно оформить, и это не просто даже в наше время…

Я кивнул. Лена была права — как всегда, когда дело касалось процедур.

— Первое, — начала она. — Родословная книга. Каждый потомственный дворянин записывается в родословную книгу губернии. У нас — Петербургская. Составляет книгу Дворянское депутатское собрание — комиссия из уездных депутатов во главе с губернским предводителем. Нужно подать доказательства — грамоту об ордене — и дождаться решения о внесении рода Фаберже в книгу.

— Сколько это займёт? — спросил отец.

— По регламенту — до трёх месяцев. На практике, учитывая, что орден — Анна первой степени по личному решению государя, — думаю, для нас всё сделают быстрее.

— Хорошо бы…

— Второе, — продолжала сестра. — Паспорта. На основании свидетельства собрания выдаются новые документы — с дворянским статусом. Для каждого члена семьи. Нынешние паспорта, где в графе «сословие» вписано «купеческое» станут недействительны. На замену документов даётся месяц с момента внесения фамилии в Родословную книгу…

— Это будет быстро, — отозвался Василий. — Документы сейчас меняют за пару недель.

— А ещё у нас будет право на собственный герб, — улыбнулся я. — Каждый дворянский род имеет герб, утверждаемый высочайшей властью. Он составляется Департаментом герольдии и вносится в Общий гербовник. Нужно разработать проект.

Лена подняла глаза от блокнота:

— Мама, это по твоей части. Нужен дизайн. Но такой, чтобы в Департаменте герольдии приняли.

Лидия Павловна кивнула — с тем выражением, которое означало: идея уже родилась, осталось перенести на бумагу.

— И четвёртое, — я обвёл взглядом семью. — Нужно организовать пышный приём по случаю получения ордена. Нас будут оценивать по тому, как мы его проведём, и ошибок быть не должно. Это официальное вхождение в сословие. Представление нашей семьи высшему обществу — уже не как ювелиров, а как дворян.

— Где предлагаешь? — спросил отец.

— Дворец Белосельских-Белозерских, — ответил я. — Мы его уже арендовали для презентации браслетов. Место проверенное, масштаб — подходящий. И символика правильная: дворцовый приём для новых дворян.

— Аренда — через Самойловых? — уточнил Василий.

— Через Аллу. Уточню, смогут ли её родственники снова предоставить дворец.

Отец кивнул. Мать посмотрела на меня — и в её взгляде мелькнуло нечто, что я предпочёл не интерпретировать. Впрочем, интерпретировать было нечего: Лидия Павловна знала о моих чувствах к Алле не хуже, чем я сам. Просто молчала. Ждала. Как и все в этой семье — ждала, когда будет можно.

Теперь — можно. Почти.

— Я всё уточню, — сказал я. — И всё организую.

— Саша всё организует, — подтвердила Лена. — А я составлю смету. И список гостей. И тайминг. И рассадку. И меню. И…

— Елена, — мягко прервала мать. — Может быть, сначала поужинаем?

Лена посмотрела на блокнот, потом на стол, потом на маму. Закрыла блокнот и убрала под подушку дивана. И улыбнулась — виновато, по-детски.

— Прости, мама. Привычка.

— Привычка, которая нас кормит, — повторил я фразу, ставшую семейной. — Но мама права. Сначала нужно поужинать. Кстати, скоро должен подъехать и Денис…

Меня взглянула на часы и нахмурилась.

— Четверть восьмого. Обычно Денис Андреевич не опаздывает…

Марья Ивановна заглянула из столовой, раскрасневшаяся, в накрахмаленном фартуке:

— Василий Фридрихович! Лидия Павловна! Прошу к столу! Всё готово, жаркое стынет, грех какой!

Семья поднялась. Мать взяла мужа под руку. Отец шёл с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они перестают думать о будущем и позволяют себе просто быть в настоящем. Редкая роскошь.

Марья Ивановна стояла в дверях столовой — как полководец у ворот крепости, готовый к финальному штурму. Стол за её спиной сиял фарфором и свечами. Запах жаркого обещал гастрономическое счастье.

Домашний вечер. Обычный — и необычный. Тот самый, который запоминается навсегда: не фейерверками, а теплом. Запахом еды, звоном бокалов, тихим смехом, прикосновением руки.

И в этот момент раздался дверной звонок.

Резкий, настойчивый. Не звонок почтальона, не звонок соседа. Длинный, уверенный — звонок человека, который знает, что ему откроют. И которому не терпится.

— Ушаков, полагаю, — сказал я.

Но Лена уставилась в телефон и покачала головой.

— Нет, не он. Денис только что написал, что задерживается и будет через полчаса.

Марья Ивановна с тихим ворчанием пошла открывать. Щёлкнул замок. Раздались голоса из прихожей — приглушённые, неразборчивые.

Потом торопливые шаги по коридору, Марья Ивановна заглянула обратно в столовую, нервно теребя пальцами фартук.

— Василий Фридрихович, тут люди пришли… Казённые…