Глава 10

Вторая неделя тренировок с Барсуковым напоминала подъём в гору по обледеневшему склону: каждый шаг давался с усилием, но вершина становилась ближе. И, что не менее важно, склон перестал быть незнакомым. Тело запоминало маршрут.

Утро начиналось одинаково: семь утра, тренировочный зал на Каменноостровском, укреплённые стены с поглотителями, восстановленные плиты на полу. Барсуков — в тренировочных штанах, с незажжённой трубкой в зубах и лицом хирурга, готовящегося к очередной операции. Ни приветствий, ни разминки, ни преамбулы. «Начинаем» — и поехали.

Сегодняшнее утро не стало исключением.

— Четыре стихии, — скомандовал Барсуков, едва я вошёл в зал. — Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание — максимум. Приступайте.

Я закрыл глаза и начал собирать конструкцию.

Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой. Земля давно перестала быть вызовом.

Следом — огонь. Раскалённая дуга над аркой, стабильная, ровная. Жар ощущался даже через барьеры, но я контролировал температуру с точностью термостата. Огонь был моим вторым языком — не таким родным, как земля, но и им я владел в совершенстве.

Воздух… Спираль начала закручиваться вокруг конструкции — витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Кокон встал, чуть вибрируя на стыках с огненным сводом.

И, наконец, вода. Водяной щит начал формироваться. На этот раз — увереннее, чем неделю назад. Тело привыкало. Энергетические каналы, по выражению Барсукова, «утаптывались» — как тропинка в лесу, по которой ходят каждый день. Сначала продираешься через кусты, потом идёшь свободно, а ещё позже — бежишь.

До бега было ещё далеко, но и продираться я уже перестал.

Щит встал — рыхловатый, не идеальный, но встал. И, что главное, он держался. Я чувствовал, как четыре стихии вибрируют в моих руках, словно четыре струны одного инструмента, и если одна фальшивит — сбивается весь аккорд. Вода фальшивила — чуть-чуть, на грани восприятия, — но остальные три компенсировали. Двенадцать секунд. Тринадцать…

Четырнадцать.

На пятнадцатой секунде водяной щит начал подтекать. Я почувствовал характерное расползание — как мокрый песок, который медленно оседает, — и мягко, контролируемо отпустил конструкцию. Она осела без грохота, без пара, без каменной крошки. Ещё одна маленькая победа: даже разрушение стало аккуратным.

— Четырнадцать, — произнёс Барсуков, глядя на секундомер. Потом перевёл взгляд на меня. — Давайте воду отдельно.

Я восстановил дыхание и поднял водяной щит снова — уже без нагрузки остальных трёх стихий. Десять, двадцать, тридцать…

На сорок первой секунде щит дрогнул, но устоял. На пятьдесят третьей начал терять плотность. Я отпустил на пятьдесят четвёртой, не дожидаясь провала.

— Пятьдесят четыре, — Барсуков достал блокнот, в котором вёл записи с аккуратностью главного бухгалтера Государственного казначейства. — Уже значительно лучше, Александр Васильевич. Это хорошо.

Подполковник не разбрасывался похвалами, но его признание моего успеха дорогого стоило.

Мы сделали ещё три подхода — с перерывами по пять минут, в которые я выпивал по полбутылки воды и пытался не думать о том, что через два часа в мастерской меня ждут эскизы парюры для Абрикосовой.

— Хватит, — наконец, скомандовал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Рубашку можно было выжимать — с меня сошло столько пота, что хватило бы заполнить приличную лужу. Руки дрожали, но уже не так сильно, как неделю назад. Тело закалялось.

Барсуков бросил мне очередную бутылку воды. Я выпил её залпом и опустился на скамейку у стены.

— Фёдор Владимирович, — спросил я, отдышавшись. — Успею?

Барсуков посмотрел на меня — прищуренным, оценивающим взглядом охотника, определяющего расстояние до цели.

— Если не будете геройствовать и не свалитесь с температурой — успеете. Тело адаптируется быстрее, чем я ожидал. У вас есть… — он помедлил, подбирая слово, — интуиция стихии. Как будто руки знают, что делать, раньше, чем голова отдаёт команду. Я такое видел у людей, которые занимаются магией с детства. С трёх-четырёх лет. Но вы, насколько мне известно, начали позже.

Интуиция, хах! Если бы он знал, что за этой «интуицией» стояли годы практики в другом теле… Но он знать не мог — и не должен был.

— У меня хорошие учителя, — ответил я.

— Завтра у вас выходной, — продолжил Барсуков, убирая секундомер. — Спите, ешьте, не трогайте стихии. Организм должен отдыхать.

— Понял.

— В понедельник начнём наращивать давление. Добавлю внешние помехи во время удержания. Ветер, вибрация пола, звуковые удары. На экзамене комиссия может проверять устойчивость конструкции нештатными воздействиями. Особенно если в составе будет представитель Военно-магической академии — эти любят неожиданности.

— Значит, будем учиться работать под давлением, — улыбнулся я.

— И ещё, Александр Васильевич, — Барсуков впервые за утро посмотрел на меня не как инструктор, а как человек, которому и правда было не всё равно. — Вы последние дни рассеяны. Не критично, но я замечаю. Во время четвёртого подхода вы на две секунды потеряли фокус. Глаза стали стеклянными — как у человека, который смотрит в одну точку, а думает о другой. Это недопустимо.

Мёртвый камень. Лю. Следствие. Денис, который третьи сутки пытался получить опись вещей из гостиничного номера и натыкался на стену — Сыскное отделение не торопилось делиться информацией даже с Департаментом.

— Я учту, — ответил я.

— Учтите. На экзамене рассеянность стоит ранга. А в работе с мёртвыми камнями — жизни. — Барсуков произнёс это буднично, между делом, как человек, который не знал, насколько точно попал в цель.

Я кивнул, поднялся со скамейки и пошёл к выходу. В спину мне долетело:

— И ешьте нормально. Вы похудели на два килограмма за неделю. Организм не железный.

Откуда он знал про два килограмма, я решил не выяснять. Барсуков подмечал всё. Это входило в его профессиональные обязанности — или, по крайней мере, в его понимание этих обязанностей.

* * *

Домой я добрался к полудню. Мокрый, вымотанный, но в приемлемом состоянии — тело привыкало к нагрузкам, и теперь после тренировок я мог самостоятельно подняться по лестнице, не опираясь на Штиля.

Штиль припарковался у подъезда и молча подал мне бутылку с водой из бардачка. Я допил на ходу — третий литр за утро.

Степаныч, дворник, стоял у крыльца с метлой и поприветствовал меня кивком — куда сдержаннее, чем в день вручения ордена, но всё же. Дворник вернулся к естественному состоянию — гранитному равнодушию ко всему происходящему.

Лена перехватила меня в коридоре. Она стояла у двери кабинета с ноутбуком подмышкой и выражением лица, которое я научился читать мгновенно: новости, и не все из них приятные.

— Братец, тебе пришла записка. Доставили курьером сорок минут назад. Без обратного адреса, без подписи.

Лена протянула мне конверт. Плотная бумага, кремовая, дорогая — я узнал фактуру мгновенно. Китайская рисовая бумага высшего сорта, которую не купишь даже в лучшей канцелярской лавке на Невском. Такую привозят из Поднебесной и только под заказ.

Я надорвал край конверта и достал листок.

Внутри — одна строчка. Написана тушью, каллиграфическим почерком. По-русски, но с характерным нажимом кисти, выдающим руку, привыкшую к иероглифам. Штрихи — уверенные, без колебаний, без помарок. Человек, который это писал, владел кистью так же, как мои мастера владели штихелем.

«Завтра, шесть вечера. Журавль желает угостить ужином».

Ниже — единственный иероглиф. Тот самый, что красовался на медной табличке «Нефритового журавля».

— Кто-то приглашает меня на ужин, — сказал я, убирая листок в карман.

— Кто? — Лена скрестила руки на груди.

— Не знаю. Но, предположительно, кто-то из людей Лю Вэньцзеня.

— С чего ты взял?

— Кто-то знает о нашей встрече и хочет продолжить разговор в том же месте.

Лена задумалась. Я видел, как шестерёнки работали в её голове — быстро, точно, деловито. Моя сестра не была склонна к панике. Она была склонна к анализу.

— Это может быть ловушкой, — произнесла она наконец.

— Может. А может быть единственной ниточкой к мёртвому камню. Третий день тишина. Денис не может получить опись из Сыскного. Завьялов не перезванивал. Камень — неизвестно где. И вдруг — записка.

— И ты, конечно же, хочешь пойти, — вздохнула сестрица.

— Хочу.

— Один?

— Со Штилем.

Лена помолчала. Потом кивнула — коротко, решительно. Сестра не была из тех, кто пытается отговорить, когда понимает, что решение принято. Она была из тех, кто помогает это решение выполнить.

— Делай, что считаешь нужным. Но если не вернёшься к девяти — я звоню Денису, Завьялову, хоть самому великому князю, и вломлюсь в этот ресторан с охраной и адвокатом!

Я усмехнулся.

— Договорились. Но, думаю, это всё же не понадобится.

Штиль пил чай на кухне с Марьей Ивановной, что само по себе было событием почти невероятным. Кухарка, панически боявшаяся всех людей в форме и при должности, почему-то привечала нашего телохранителя. Возможно, дело было в том, что Штиль ел её пирожки с выражением лица, которое другие люди делали, лишь слушая Бетховена в филармонии.

Я показал ему записку. Штиль отставил чашку, взял листок — за край, не касаясь текста. Прочитал, перевернул, посмотрел на свет — видимо, проверял водяные знаки или скрытые надписи.

— Нет, — сказал он.

— Штиль…

— Анонимная записка. Без подписи, без печати, без обратного адреса. Приглашение в ресторан, где вы в последний раз встречались с убитым дипломатом. Александр Васильевич, это классическая вводная для засады.

— Я знаю, как выглядит засада, Штиль. Но мне нужно туда пойти.

— Зачем?

— Потому что в Петербурге бродит мёртвый камень, способный убить десятки, если не сотни, людей. Каждый день промедления — это риск. Я должен отработать все контакты.

Штиль молчал. Думал. Марья Ивановна тихо собрала чашки и исчезла — она безошибочно чувствовала моменты, когда нужно стать невидимой.

— Первое. Я иду с вами.

— Конечно.

— Второе. Группа 'Астрея’будет на подхвате.

— Хорошо, если тебе так спокойнее.

— Третье. Если что-то пойдёт не так — вы делаете то, что я скажу. Без обсуждений, без героизма. Если я говорю уходить, мы уходим. Немедленно.

— Ладно.

Штиль кивнул. Убрал один пирожок в карман и выпрямился.

— Я позвоню Милютину, — сказал он. — Группа будет готова.

И вышел из кухни — бесшумно, как всегда.

Идеальный телохранитель. Я бы не променял его на целый гарнизон.

* * *

Петербург жил обычной жизнью — трамваи звенели на рельсах, голуби клевали крошки у скамеек, ветер с Невы гнал по тротуарам обрывки газет. Обычный летний вечер.

Солнце висело высоко — белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень. Прохожие не спешили — лето, тепло, жизнь прекрасна. Дама в соломенной шляпке вела на поводке двух мопсов. Студент на скамейке читал книгу, заложив страницу травинкой. Старик продавал мороженое из тележки.

Штиль припарковался у арки во дворе «Нефритового журавля». Заглушил мотор, но не вышел — сначала окинул пространство цепким взглядом.

— Группа на месте, — он чуть коснулся наушника. — Ефимов — у арки. Козлов — у чёрного хода. Двое в резерве — на Литейном, серый фургон.

— Хорошо.

Я вышел из машины, пересёк двор — двадцать шагов по растрескавшемуся асфальту, мимо чугунной решётки и клумбы с чахлыми петуниями.

Красный бумажный фонарь у входа не горел. Тёмные окна, никакого движения за стеклом.

Ресторан не работал. Или — работал, но не для всех.

Я потянул дверь. Она подалась бесшумно, легко, как будто кто-то накануне смазал петли. За дверью — темнота. Не абсолютная — рассеянный свет проникал через окна, рисуя на полу прямоугольники серебристого света, — но достаточная, чтобы почувствовать: ресторан пуст. Или хочет казаться пустым.

Я вошёл и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть.

Красные лакированные колонны тускло поблёскивали в полумраке. Ширмы с пейзажами — горы, водопады, журавли в тумане — казались декорациями покинутого театра. Столики стояли пустые, без скатертей. Стулья — подняты на столы.

Ни музыки, ни запахов кухни, ни официантов. Мёртвый ресторан. Скелет красивого здания, из которого вынули жизнь.

Но не совсем мёртвый.

В глубине зала за ширмой мерцал свет. Тёплый, приглушённый — свет бумажного фонаря. Я уловил запах чая и двинулся вперёд мимо пустых столиков, барной стойки с опустевшими полками — бутылок не было, словно их вынесли или спрятали. Мимо стойки администратора — пустой, с потушенной лампой и стопкой визиток.

Шаги гулко отдавались в тишине. Я прошёл в дальний зал.

Дверь кабинки номер шесть была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет — бумажный фонарь, повешенный внутри, — и доносился запах жасминового чая.

Я толкнул дверь и вошёл.

Кабинка была та же. Те же стены, обтянутые шёлком с пейзажами. Тот же стол — чёрное дерево, лакированное, с инкрустацией перламутром. Та же обивка сидений — тёмно-красная, бархатная, с золотыми кистями.

Но за столом сидел не Лю Вэньцзе.

Меня дождидался администратор ресторана.

Я узнал его мгновенно. Тот самый китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера. Среднего роста, худощавый, лет пятидесяти ищи чуть больше — в полумраке было трудно определить возраст. Аккуратная стрижка, гладко выбритое лицо, тонкие губы, внимательные глаза.

На столе стоял глиняный чайник, две пиалы без ручек, бамбуковый поднос и блюдце с засахаренным имбирём. Всё — как в прошлый раз. Точная копия сервировки. Не случайность — послание. «Я знаю, как это было. Я продолжаю.»

Китаец поднялся при моём появлении. Поклонился — глубже, чем полагалось бы администратору ресторана. Значительно глубже.

— Александр Васильевич, — произнёс он. По-русски, с акцентом — мягким, певучим. — Благодарю, что приняли моё приглашение. Прошу, садитесь.

Я сел напротив. Не торопился — дал ему начать. Первое правило переговоров: тот, кто говорит первым, обычно говорит больше, чем собирался. Второе правило: наблюдай за руками. Руки китайца были спокойны. Никаких суетливых движений. Руки человека, владеющего собой.

— Моё имя — Чэнь Вэйминь, — продолжил китаец, разливая чай. — Я работал с господином Лю. Не как администратор этого ресторана — хотя и эту роль я исполнял. Должность распорядителя была моей… как это по-русски… легендой? Прикрытием?

— Понятно, — кивнул я. — Вы были его человеком.

— Я был его левой рукой. В Поднебесной левая рука — рука тени. Та, которую не видят, но которая действует. Правая рука — для жестов. Левая — для дела.

Красивая метафора.

— Значит, ресторан — ваше прикрытие, — уточнил я. — «Нефритовый журавль» — не просто ресторан.

— Был. Это было место для конфиденциальных встреч. Господин Лю использовал его для бесед, которые не должны были попасть в поле зрения… заинтересованных сторон.

— А теперь?

— Теперь ресторан закрыт. Официально — на ремонт. Но без господина Лю в нём больше нет смысла. Я сохранил помещение и ключи. И воспользовался ими — чтобы пригласить вас.

Я взял пиалу, пригубил.

— Зачем?

Чэнь поставил свою пиалу и посмотрел на меня — прямо, без уловок, без дипломатического тумана. И в его глазах я увидел то, чего не ожидал. Не страх. Не расчёт. Вину. Тяжёлую вину человека, который не смог защитить того, кого был обязан беречь.

— Лю Вэньцзе убит, — произнёс он. Это был не вопрос. Утверждение. — И мёртвый камень похищен. Я помогал господину Лю транспортировать его из Юньнани. Господин Лю доверял мне больше, чем кому-либо.

Голос Чэня дрогнул — на секунду, не дольше. Контроль был великолепным, но трещина была. Я её видел. Я видел много людей, потерявших тех, кому они служили. Иные люди переживают потерю патрона тяжелее, чем потерю родственника.

— Я прошу вашей помощи, господин Фаберже. Вы — представитель великой династии артефакторов и прекрасно знаете, что будет, если реликвия господина Лю окажется не в тех руках. Этот сапфир был ввезён в вашу империю по дипломатическим каналам. Он не зарегистрирован в ваших государственных институтах. Вы понимаете, что это значит, Александр Васильевич?

Я нахмурился и стиснул кулак под столом. О, я понимал. Это означало, что всё гораздо хуже.

Администратор поднял на меня тёмные глаза.

— И я прошу вас найти этот мёртвый камень и обезвредить, пока он не погубил других людей. Пока он не испортил всё, к чему ваш и мой государи так долго стремились. На кону отношения наших империй!