Глава 21

Я никогда не думал, что буду так нервничать из-за заказа.

За две жизни через мои руки прошли вещи, рядом с которыми чароитовый сувенир смотрелся как поделка из ремесленной лавки. Короны, диадемы, изделия, за которые шли войны и плелись интриги. И вот сейчас я сидел на заднем сиденье «Руссо-Балта», держал на коленях плоский лаковый футляр и ловил себя на том, что ужасно нервничал.

Штиль вёл машину молча, петляя по перекрытым переулкам. Центр Петербурга в эти дни напоминал крепость накануне осады: посты, ограждения, гвардия на каждом углу. Из-за делегации Поднебесной полгорода стояло на ушах, и нам пришлось ехать в объезд.

Я покосился на отца.

Василий сидел прямо, глядел в окно и в третий раз за дорогу проверял, застёгнут ли портфель с документами. Потом поправил запонку. Потом снова взялся за часы — щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат, закрыл. Открыл. Закрыл.

— Папа, — сказал я. — Мы не опаздываем. У нас ещё целый час в запасе.

— Знаю, — отозвался он, не оборачиваясь. — Запасную цепочку взял?

— Взял.

— А переходное звено? К подвеске?

— И запасные крапаны, и полировочную салфетку, и лупу. Всё взял.

Он кивнул и снова уставился в окно.

Я смотрел на него и думал, что таким отца я видел нечасто. Василий Фридрихович за тридцать лет работы повидал всякое. Он принимал заказы у великих князей, разговаривал с министрами, не моргнув глазом, отказывал графам и баронам. Грандмастер девятого ранга, кавалер ордена Святой Анны первой степени, человек со стальным стержнем внутри. И вот сейчас он нервничал, как подмастерье перед первой аттестацией.

Впрочем, я его прекрасно понимал.

Дело было не в репутации Дома. Репутацию мы уже заработали, конкурс выиграли, дворянство получили. Дело было в другом.

Мы влезли в большую политику. Влезли не по своей воле — нас в неё втянули, но так уж вышло. Государь подарил «Жемчужину мудрости» императору Поднебесной. Император Поднебесной заказал подарок для своей матери. И теперь этот сиреневый камешек на нефритовой подставке был уже не просто изделием Дома Фаберже. Он стал частью международной дипломатии.

И если наше изделие разочарует гостя, последствия будут серьёзными не только для нашей семьи. Поэтому мы не имели права подвести своего государя.

«Руссо-Балт» свернул к Зимнему. Машина мягко въехала во внутренний двор и остановилась у служебного входа. Я увидел знакомую бледно-жёлтую стену, простые каменные ступени — никакого золота и парадного блеска. Вход не для гостей — для своих.

У дверей нас уже ждал Климов. Помощник министра двора выглядел так, словно тоже провёл многие ночи без сна, но держался он, как обычно, безупречно.

— Доброе утро, господа, — он коротко кивнул и взглянул на футляр у меня в руках. — Прошу за мной. Времени немного, по дороге повторим нюансы протокола.

Я перехватил футляр поудобнее, и мы двинулись за Климовым в недра дворца.

— Поклон при входе — тридцать градусов, не глубже, — говорил Климов на ходу, ведя нас по узким служебным коридорам. — Взгляд на переносицу или ухо его императорского величества. Передаёте футляр двумя руками. Говорите только после обращения через господина Сюя. Всё как в прошлый раз, господа, вы уже это проходили.

— Разумеется, — отозвался отец.

— И ещё. — Климов остановился на повороте и понизил голос. — Церемония будет камерной. Его императорское величество не пожелал лишней пышности. Только китайская сторона и мы с господином Барановым. Это хороший знак. Можно сказать, знак доверия со стороны наших гостей. Так что волноваться особо не о чем. Считайте, что вы среди своих.

Я едва не усмехнулся. Ну да, конечно.

Мы свернули в последний раз, поднялись по короткой лестнице — и я понял, куда нас ведут. Двойные двери впереди были мне знакомы.

В Малахитовом зале было всё так же холодно.

Тонны зелёного уральского камня по-прежнему приглушали освещение свет и крали тепло, и казалось, что сам этот зал целиком был выточен из единой глыбы горной породы. Что ж, малахит хотя бы постоянен в своём нелюбезном гостеприимстве.

Зал был обставлен с меньшей пышностью, чем в прошлый раз, да и народу было поменьше. Повелитель Поднебесной явился без многочисленной свиты.

У дальней стены в двух креслах с высокими спинками сидели сам император Поднебесной и его наследник. Справа от императора расположились двое сановников в тёмных одеяниях с вышитыми на груди квадратами рангов. Слева, как и тогда, стоял седой китайский церемониймейстер, а у стены, дожидаясь своего часа, ждал господин Сюй.

От российской стороны присутствовали только граф Баранов и Климов. Министр двора стоял чуть поодаль, заложив руки за спину, и по его виду я понял — он нервничал не меньше нас с отцом.

Сюй поймал мой взгляд и едва заметно кивнул в знак приветствия. С этим человеком было приятно работать. Я успел убедиться, что он не просто переводил слова, а точно передавал смыслы, что было крайне ценно.

Мы с отцом вошли и поклонились, выдерживая рекомендованный угол. Император слегка наклонил голову в ответ.

Я смотрел в его переносицу, как было велено, и оттого видел всё лицо целиком. За прошедшие дни он не изменился — то же гладкое, скуластое лицо почти без следов возраста, те же спокойные тонкие губы, тот же взгляд, в котором читалась воля. Спокойствие горной породы. Уверенность человека, которому не нужно ничего никому доказывать.

Сюй сделал шаг вперёд, и Баранов негромко произнёс:

— Ваше императорское величество, мастера Дома Фаберже доставили заказанный вами дар.

Сюй перевёл. Император чуть шевельнул кистью — жест, означавший дозволение продолжать.

Климов указал нам на низкий столик и отступил. Я опустил на него лаковый футляр и выждал короткую паузу и поднял глаза на отца.

Василий шагнул вперёд.

— Ваше императорское величество, — начал он, и я с облегчением отметил, что голос у него был ровный. Нервозность, мучившая его всю дорогу, исчезла, едва он заговорил о деле. — Дом Фаберже с благодарностью принял ваш заказ и исполнил его в отведённый срок. Мы не дерзнули соперничать с великими работами прошлого — для этого порой нужны годы. Однако мы сделали иное. Мы вложили в эту вещь тепло русской земли и нашу глубочайшую почтительность к женщине, родившей великого государя.

Сюй переводил неспешно и длиннее, чем говорил отец, — китайский язык, судя по всему, требовал больше слов для передачи мысли, да и Сюй, как я уже знал, добавлял положенные обороты учтивости. Император слушал, не отрывая глаз от футляра.

Отец повёл рукой в мою сторону.

— Позвольте моему сыну Александру показать вам итог нашей работы.

Император взглянул на меня — я едва успел отвести взгляд, чтобы не встретиться с ним глазами — и жестом разрешил продемонстрировать изделие.

Я развернул футляр к китайцам, бережно поднял лаковую крышку…

Даже здесь, в холодном свете малахитового зала, оно, казалось, ожило. Сиреневая чароитовая скорлупа с фиолетовыми разводами, золотистые ленты прожилок, перетекающие из секции в секцию единым потоком. Серебряные нити, тонкие, как паутина, держали мозаику воедино, но не спорили с камнем. Тёмно-зелёная нефритовая подставка на трёх изящных ножках подчёркивала сиреневый цвет камня — ровно так, как я задумывал.

Я бережно вынул яйцо из ложа и поднял его на раскрытых ладонях.

— Ваше императорское величество, — произнёс я, и Сюй начал переводить синхронно, вполголоса. — Этот сиреневый камень называется чароитом. Единственное его месторождение во всём мире — Мурунский массив в Сибири. Больше он не встречается нигде на земле. Ни в одной другой стране, ни на одном другом континенте. Российская империя бережёт его — вывоз чароита в необработанном виде запрещён.

Я сделал паузу, давая Сюю перевести. Император слушал внимательно. Один из сановников справа чуть подался вперёд.

— Мы намеренно выбрали именно этот камень, — продолжил я. — Дом Фаберже хотел поднести августейшей матери вашего величества не просто красивую вещь. Мы хотели подарить ей частицу того, чего нет больше нигде в мире. Частицу русской земли.

Сюй перевёл. Я уловил, как при словах «нет больше нигде в мире» что-то едва заметно изменилось в лице императора — короткое, почти неуловимое движение, которое я научился ловить за долгие годы работы с теми, кто умеет держать лицо.

— Позвольте мне продемонстрировать, как яйцо раскрывается.

Я обхватил его ладонями плотнее. Холодный поначалу чароит уже потеплел от моих рук, и я знал — механизм вот-вот сработает. Никель-титановые полоски в основаниях, магнитная защёлка, скрытые платиновые петли. Я мягко надавил пальцами в нужных точках.

Яйцо раскрылось. Без единого щелчка две половинки разошлись, сиреневая скорлупа развернулась, как бутон, — и в открывшейся глубине, на тончайшей золотой цепочке, парила подвеска. Кусок прозрачного медового янтаря, а в нём — застывшая в вечном полёте пчела.

В Малахитовом зале повисла тишина.

Наследник, до того сидевший неподвижно, чуть наклонился вперёд. Один из сановников тихо втянул воздух носом. Сам император не шевельнулся, но я видел — он смотрел на пчелу не отрываясь. Затем сказал что-то переводчику, и Сюй наклонился ко мне:

— Его императорское величество желает взять яйцо в руки. Подайте на двух ладонях, чуть склонившись. Он подойдёт сам.

Император поднялся с кресла и сделал несколько шагов к столику. Вблизи он оказался ещё выше, чем я помнил. Я склонился и протянул раскрытое яйцо на обеих ладонях. Он принял его так же — двумя руками, бережно. И замер, рассматривая.

Это длилось долго. Казалось, целую вечность.

Я стоял, опустив взгляд к его рукам, и ждал. Император медленно поворачивал яйцо на свету, разглядывая игру прожилок чароита и мягкое свечение янтаря. Он коснулся пальцем цепочки, на которой висела пчела. Качнул — и крылышки насекомого дрогнули, словно готовые взлететь.

Потом он что-то тихо сказал, и Сюй обратился ко мне:

— Его императорское величество спрашивает: что написано на ободке?

— Здесь две надписи, ваше императорское величество. На русском — «Здравия и долгих лет». И на китайском — то же благопожелание.

Сюй перевёл, а потом, по знаку императора, прочёл китайскую надпись вслух — нараспев, как читают благие слова. Я не понимал ни звука, но по тому, как изменилось лицо одного из сановников, понял: мы угадали.

Император опустил яйцо и снова замолчал. Баранов за моей спиной, кажется, перестал дышать. Климов застыл. Отец тоже стоял неподвижно, как изваяние.

Наконец, Сын Неба заговорил. Негромко, размеренно. И Сюй начал переводить — тщательно подбирая каждое слово:

— Его императорское величество говорит, что за свою жизнь видел много даров. Золото, нефрит, жемчуг, камни невероятной величины и чистоты, изящные изделия из золота и серебра… Но дары, что трогают сердце, встречаются гораздо реже.

Сюй выдержал паузу, а император продолжал.

— Его императорское величество не знал, что в землях Российской империи рождается камень, которого нет более нигде в мире. И его императорское величество глубоко тронут тем, что мастера Дома Фаберже решили вложить в дар для его матери частицу того, что Россия бережёт как своё достояние. Это жест доброго друга, и его императорское величество не забудет его.

Я склонил голову, принимая благодарность. Император посмотрел на пчелу ещё раз и добавил несколько слов. На этот раз — с той самой едва заметной полуулыбкой одной стороной рта. Сюй перевёл, и в его голосе мелькнула тёплая нота:

— Его императорское величество замечает, что выбрал русских мастеров не зря. Его императорское величество говорит: тот, кто понял, что матери дарят не сокровище, а труд и тепло, — тот понимает в жизни больше, чем многие его советники.

Баранов за моей спиной издал короткий звук, подозрительно похожий на вздох облегчения.

А я подумал, что император Поднебесной, кажется, снова прочитал нас насквозь. Как тогда, на первой аудиенции, с карпом и учителем. Он умел это делать — за несколько минут сканировать человека до самой сути.

Император вернулся к креслу, но яйца из рук не выпустил.

Он сел, поставил дар на колено, придерживая ладонью, и какое-то время молчал, глядя на сиреневую скорлупу. Потом тихо произнёс несколько фраз — обращаясь уже не к нам, а к одному из сановников. Тот коротко поклонился и что-то ответил.

Я переглянулся с отцом. Что-то происходило, но что именно — мы пока не понимали.

Сюй слушал внимательно, чуть склонив голову. Потом повернулся к нам — и, прежде чем перевести, по своей всегдашней манере сначала обратился к Баранову, словно предупреждая, что сейчас прозвучит нечто важное.

— Ваше сиятельство, — произнёс он негромко по-русски. — Его императорское величество желает сделать заявление, касающееся Дома Фаберже.

Баранов выпрямился. Я почувствовал, как напрягся рядом отец.

Сюй повернулся к нам и заговорил:

— Его императорское величество говорит, что мастерство Дома Фаберже произвело на его императорское величество глубокое впечатление. И «Жемчужина мудрости», и этот дар показали, что русские мастера соединяют ремесло со смыслом так, как при дворе Поднебесной соединять разучились. Его императорское величество желает, чтобы несколько работ Дома Фаберже украсили императорскую коллекцию в Поднебесной.

Я медленно выдохнул. Однако Сюй ещё не закончил.

— Его императорское величество понимает, что подобные работы не создаются в спешке. Для этого нужно время, нужны беседы, нужно, чтобы мастер понял того, для кого работает. Поэтому его императорское величество приглашает мастеров Дома Фаберже — в удобный для них срок, после завершения нынешних обязательств перед российским двором — прибыть в Поднебесную. Как личных гостей его императорского величества. Как мастеров, которым Сын Неба желает доверить эксклюзивный заказ.

Сюй сделал паузу и добавил, уже от себя, тихо:

— Александр Васильевич, я переведу прямо. Это не просто заказ. Это приглашение ко двору. Очень высокая честь. Такую честь иностранным мастерам не оказывали уже очень давно.

Ну и ну! Мастера, вхожие к двум императорам?

Я невольно вспомнил Париж. Всемирную выставку девятисотого года, павильон, толпы, миниатюрные регалии вне конкурса, Бушерона и Лалика за судейским столом. Тогда, в прошлой жизни, я тоже стоял на пороге мирового признания — и переступил его. И вот, кажется, сделал это снова.

Отец опомнился первым.

— Ваше императорское величество, — произнёс он с поклоном, и я услышал в его голосе волнение, которое он не до конца сумел скрыть. — Дом Фаберже принимает ваше приглашение с глубочайшей признательностью и почитает его за высочайшую честь. Для нас нет большей радости, чем служить своим искусством тем, кто умеет его ценить.

Сюй перевёл. Я добавил, выдержав протокольную сдержанность:

— Ваше императорское величество, мы исполним любой ваш заказ так, как исполняли бы для собственного государя. С полной отдачей.

Краем глаза я увидел, что Баранов едва сдерживался. Лицо министра императорского двора сияло так, словно это его лично пригласили ко двору Поднебесной. Что ж, отчасти так оно и было: приглашение русских мастеров ко двору другого императора — это не личный успех Фаберже, это успех всей русской дипломатии. И Баранов принял в этом непосредственное участие.

Император кивнул, передал яйцо подошедшему сановнику, и тот бережно убрал его обратно в футляр. Китайский церемониймейстер сделал короткий жест, означавший, что аудиенция подошла к концу.

Мы с отцом поклонились, потом начали пятиться вдоль малахитовой стены, чтобы не повернуться к Сыну Неба спиной. Так мы дошли до условной линии, развернулись — и только тогда двинулись к дверям нормальным шагом.

Двойные двери затворились, оставляя за нашими спинами холод малахита и давящую роскошь зала.