Глава 24
В понедельник утром я снова оказался в кабинете Дениса — как мы оба надеялись, в последний раз за этот месяц.
На столе перед нами лежал невзрачный коричневый пакет, а внутри — аж три бумаги от Департамента магических артефактов, Министерства культуры и Министерства иностранных дел.
Три листочка, которые мы с Денисом добывали несколько недель.
— Распишись здесь, — Денис подвинул ко мне толстую книгу. — И здесь. И вот тут, в графе «получил лично».
Я расписался во всех трёх местах и вернул ручку товарищу.
— Поздравляю, Саша, — сказал Денис, забирая фолиант. — Самая страшная часть позади. Теперь ты можешь с чистой совестью лететь в Вену.
Я улыбнулся и взвесил пакет на ладони.
— Знаешь, что веселит меня в этой истории больше всего? Я ведь сам, в общем-то, и виноват, что мы так долго выбивали это разрешение.
Денис тоже усмехнулся.
— После каши с Бриллиантовой палатой, Хлебниковым и Волковым, которую ты заварил… Сам понимаешь, чиновники теперь жуть как боятся снова ошибиться. Так что ты стал жертвой своих же усилий.
— Ни о чём не жалею, — осклабился я. — Пусть лучше так, чем страна снова потеряет реликвию. Учись на чужом опыте, Денис: никогда не помогай государству ужесточать законы, по которым тебе же потом придётся жить.
— Слишком поздно, — отозвался Денис. — Я и так в Департаменте служу.
Мы снова рассмеялись.
— Ладно. — Я убрал пакет в кожаную папку и плотно её застегнул. — Вылетаю завтра рано утром. Билеты уже куплены, отель забронирован. Кранц подтвердил пятое августа в десять утра у себя в музее.
Денис вздохнул.
— Как долго тебя не будет?
— Два-три дня. В зависимости от того, как всё пройдёт. В худшем случае вернусь завтра же вечером, чего мне бы не хотелось.
Денис помолчал, потом серьёзно посмотрел на меня.
— Если что-то пойдёт не так — звони сразу. В любое время суток. У меня есть несколько знакомых в Вене, в посольстве. Если вдруг они смогут помочь…
— Спасибо, друг. Но здесь финальное слово за Кранцем. Если кулон ему понравится, то обмен состоится.
— Всё равно держи меня в курсе.
Мы пожали друг другу руки. На пороге кабинета Денис ещё раз окликнул меня:
— Саша. Если что, у нас будут другие варианты?
Я обернулся.
— Не хотел бы их рассматривать. Я хочу заполучить именно этот голубой бриллиант.
* * *
На следующий день я незаметно забрал из сейфа кулон в дорожном футляре и сунул его в чемодан. Сестре сказал, что лечу в Антверпен за крупным чёрным бриллиантом для «Сингулярности», который Дядя Костя пока так и не нашёл. Получилось убедительно.
Впрочем, у Лены, как обычно, в голове было столько собственных дел, что вынюхивать чужие тайны ей было некогда. К моей огромной радости.
Так что уже в семь утра мы со Штилем оказались в аэропорту.
Всё прошло гладко: проверка документов, очередь на досмотр, прочие формальности в «красном коридоре». Там сотрудники пограничной службы внимательно изучили мой пакет с разрешениями, сверили с описью, сделали пометку — и, наконец, пропустили нас в зону вылета.
— Лёгкого полёта, господин Фаберже.
— Благодарю.
В самолёте я устроился у иллюминатора. Штиль занял место рядом, пристегнулся и тут же вытащил из сумки книгу. На обложке мелькнуло название — «Geschichte des Habsburger Reiches». История империи Габсбургов. На немецком языке.
— А с каких пор ты говоришь по-немецки? — удивился я.
Штиль невозмутимо перевернул страницу.
— На Каспии осваивал, шеф. Полезный язык. Пруссаки тогда персам помогали, прислали своих офицеров для обучения. Ну и нам пришлось выучить их язык не только в объёме допроса военнопленного.
Этот человек, казалось, никогда не перестанет меня удивлять.
— Почему же ты в нашу прошлую поездку ни словом не обмолвился, что знаешь немецкий?
Штиль невозмутимо пожал плечами.
— Так мы в Антверпене были, а это Бельгия. Другой язык. Его я не знаю, вот и помалкивал.
Я вздохнул и покачал головой. Хорошо бы запросить у «Астрея» полное резюме, чтобы, наконец, получить представление обо всех талантах моего телохранителя. Но кто же мне его даст? Судя по всему, Штиль участвовал в таких передрягах, которые если и рассекретят, то лет через пятьдесят.
— И как продвигается чтение? — поинтересовался я.
— Хорошо, почти всё осилил. Двадцатый век у Габсбургов вышел занимательный. Особенно последние десятилетия.
Я улыбнулся и откинулся в кресле. Самолёт оторвался от земли, и Петербург остался внизу — серая лента Невы, золотая точка Адмиралтейской иглы, правильные кубики кварталов… Через несколько часов нас ждала Вена.
* * *
Шумный аэропорт встретил нас теплой погодой и привычной суетой. Разве что аромат кофе здесь был гораздо ярче и вкуснее. Австрийцы обожали кофе и, надо признать, умели отменно его готовить. В этом я убедился ещё в самолёте Австро-венгерских императорских авиалиний.
Седой мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и в строгом тёмном костюме поднял табличку «Faberge» и коротко поклонился, едва мы подошли.
— Господин Фаберже? — обратился он по-английски. — Барон фон Кранц поручил мне доставить вас в город.
— Благодарю, любезнейший, — ответил я на беглом немецком, вызвав смесь удивления и почтения на лице седовласого мужчины. — Александр Фаберже к вашим услугам, а это мой помощник, Максим. Мы получили багаж и готовы ехать.
Слуга Кранца смерил цепким взглядом Штиля, чемоданы в его руках и кивнул.
— Прошу за мной, почтенные господа. Моё имя — Пауль Лейтнер, я имею честь служить Дому Кранц.
— Рады знакомству, господин Лейтнер, — отозвался я.
— Прошу за мной.
Лейтнер проводил нас к припаркованному у выхода «Штейру» представительского класса. Водитель помог Штилю загрузить багаж, и мы расселись.
В машине я устроился на заднем сиденье и приник к окну. Штиль сел впереди, рядом с водителем, и по тому, как ровно он держал спину, я понял: моего телохранителя интересовал не только новый город, но и маршрут. Лейтнер невозмутимо сидел рядом со мной и в основном молчал.
Дорога из аэропорта в центр пролегала через предместья. Невысокие домики с черепичными крышами, аккуратно подстриженные изгороди, небольшие виноградники у самой обочины. Австрийцы, как и фламандцы, любили во всём порядок — но порядок здесь был иной, более тёплый, с большим количеством зелени и меньшим — голого камня.
Потом потянулись пригороды, и, наконец, машина въехала в собственно Вену.
Я ожидал многого, но не того, что испытаю первым делом. А первым делом я почувствовал себя… дома.
Имперская архитектура Вены очень походила на петербургскую. Тяжёлая, парадная, располагающая замедлить шаг и рассмотреть красивые фасады. Широкие проспекты, разбегающиеся радиусами, высокие здания, рельефные карнизы, скульптурные балконы, множество памятников… И цвета — жёлтый, охряный, светло-серый, столь привычные цвета для глаза петербуржца.
Вена была пугающе похожа на мою родную столицу. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Оба города росли в одни и те же столетия, оба строили одни и те же мастера, оба ориентировались на одни и те же французские, итальянские и немецкие образцы.
И всё-таки одно отличие я заметил почти сразу.
Из-за крыш на повороте мелькнул серый каменный шпиль. Старый, готический, в потёках от вековых дождей. Собор святого Стефана. Высокий, ребристый, совершенно чуждый Петербургу. У нас таких не было и быть не могло — северная столица слишком молода, чтобы застать настоящую готику.
— Старая часть города, господин Фаберже, — заметил Лейтнер, поймав направление моего взгляда. — Собор святого Стефана, сердце города. Тысяча сто сорок седьмой год… Перестраивался, правда, множество раз, но фундамент остался тот же.
— Впечатляюще, — сказал я честно.
Через двадцать минут мы остановились у моего отеля. Скромный, в три этажа, без вывесок и витрин — просто старый венский дом, превращённый в гостиницу для тех, кто ценит тишину больше блеска. Швейцар в тёмно-зелёной ливрее принял у нас сумки.
— Барон фон Кранц распорядился о номерах для вас, — сказал Лейтнер на прощание. — Мы прибудем за вами завтра в девять тридцать утра.
— Благодарю.
В моём номере окна выходили во внутренний двор, засаженный каштанами. На столике лежал конверт от Кранца — короткая записка с подтверждением встречи и пожеланием приятного пребывания. На комоде стояла бутылка местного рислинга — вероятно, подарок от владельца гостиницы.
Я разобрал сумку, повесил в шкаф костюм для завтрашнего визита, убрал кулон в сейф и проверил артефактные контуры на шкатулке, а после спустился в холл. Штиль уже ждал меня в кресле у входа.
— Прогуляемся? — предложил я.
— Как скажете, шеф.
Мы вышли на улицу и неторопливо двинулись в сторону центра. Я шёл и впитывал атмосферу города.
Узкая мощёная улочка вывела нас на широкий бульвар, потом — на старую площадь с фонтаном и каменными скамьями. На углу работала кофейня с венским кофе. Я заказал классический меланж — кофе с молочной пенкой — и стакан простой воды на серебряном подносе. Так подавали кофе в Вене двести лет назад, так подавали его и сейчас.
Кофе был хорош. Не лучше того, что варил марокканец Дяди Кости, но и не хуже.
Штиль сидел напротив, пил эспрессо и невозмутимо листал на телефоне фотографии венских достопримечательностей, не забывая, впрочем, поглядывать по сторонам.
Погуляв по центру, мы вернулись в отель ближе к восьми вечера. Поужинали легко, отведав знаменитый венский шницель, а затем я поднялся к себе, выложил из сейфа кулон, проверил состояние, ещё раз пересмотрел документы.
Всё было идеально. Вопрос лишь в том, что скажет Отто фон Кранц.
* * *
Водитель уже знакомого нам «Штейра» подкатил к подъезду ровно в половину десятого утра. Мы со Штилем уже ждали внизу. Штиль держал в руках саквояж с кулоном и всеми документами.
Машина выехала из Вены на юг в сторону пригорода. Через сорок минут мы свернули с главного шоссе на узкую асфальтовую дорогу, вдоль которой росли старые платаны. Тени от их раскидистых крон делали подъездную аллею совсем тёмной. И вот, наконец, дорога вильнула — и я увидел жилище барона Кранца.
Это было нечто среднее между шато и небольшим дворцом. Построено давно, в конце восемнадцатого, может, в самом начале девятнадцатого века. Жёлтый камень фасада, белый портик с шестью колоннами, треугольный фронтон с гербом рода. Два крыла дворца симметрично расходились в стороны. Перед дворцом раскинулся вымощенный брусчаткой парадный двор.
А вокруг был парк. Не французский — с подстриженными по линейке изгородями и лабиринтами, а пейзажный — с длинными аллеями, ротондой у дальнего озера, скульптурами в тени деревьев.
Хороший вкус был у баронов.
Машина остановилась у парадного входа. Лакей в строгой ливрее распахнул двери. На верхней ступеньке портика нас уже встречал сам барон.
Отто фон Кранц предстал перед нами в безупречном тёмно-сером костюме-тройке. На безымянном пальце левой руки я заметил тот же перстень с фамильным гербом. Высокий, сухой, прямой как трость, в свои семьдесят два Кранц выглядел человеком, у которого впереди ещё лет двадцать активной жизни.
— Господин Фаберже! — Он спустился на одну ступеньку, протягивая руку. — Добро пожаловать в Кранцхоф! Безмерно рад вашему приезду.
— Барон. — Я пожал ему руку. Хватка коллекционера по-прежнему была крепкой. — Кранцхофф прекрасен, я впечатлён.
— Спасибо. Прошу. — Он жестом пригласил меня внутрь. — Господин помощник, конечно, может пройти с нами или подождать в холле — как вам будет удобнее.
Штиль коротко взглянул на меня, и я кивнул в сторону холла. На экскурсии телохранителю было бы скучно, а здесь, на территории Кранца, ничего непредвиденного случиться не могло. Сейчас барон отвечал собственной репутацией за нашу безопасность.
— Прежде чем перейдём к делу, господин Фаберже, — сказал барон, — позвольте показать вам мою коллекцию. Я обещал вам ещё в Антверпене.
— С удовольствием.
— Тогда прошу.
Он повёл меня в правое крыло — публичную часть дворца, открытую для посетителей в определённые дни недели. Сегодня посетителей не было: барон распорядился закрыть музей для прибытия гостя.
Анфилада тянулась через семь или восемь залов. Каждый зал был тематическим — по эпохам и регионам. Античные геммы, византийская работа, готика, итальянский Ренессанс. Маньеризм, барокко, восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый…
Я не торопился. Идти быстро здесь было бы оскорблением к труду коллекционера. Кранц шёл рядом и комментировал особо интересные экспонаты.
Я ощущал это уже не как экскурсию, а как медленный экзамен. Барон присматривался ко мне. Не столько из недоверия, сколько из желания понять, кто перед ним. Знаток или дилетант? Свой или чужой?
— Взгляните на эту брошь, господин Фаберже, — он остановился перед одной витриной. — Семнадцатый век, мастер, увы, неизвестен, но, скорее всего, испанец. Что скажете?
Я наклонился к стеклу.
— Скорее каталонец, не кастилец, — сказал я. — Судя по манере закрепки. Видите, как идёт оправа вот здесь, по краю? Это очень характерная работа барселонских ювелиров, около тысяча шестьсот семидесятого года. У меня нет точной даты, но я бы поставил между шестьдесят пятым и восьмидесятым.
Кранц долго смотрел на меня, потом на брошь, потом снова на меня… И едва заметно улыбнулся.
— Ваша атрибуция точно совпадает с моей. Каталония, тысяча шестьсот семьдесят второй. Браво, господин Фаберже.
Мы двинулись дальше.
В нескольких витринах я не удержался и сам указывал на достойные внимания детали.
На одном кольце Бургундии пятнадцатого века был не сапфир, а тёмно-синяя шпинель — характерная ошибка той эпохи, когда камни не различали до химического анализа. На одной броши итальянского Ренессанса я узнал клеймо мастерской Лоренцо Гиберти-младшего, которое обычно путают с венецианским аналогом. Кранц слушал внимательно и улыбался всё шире.
К тому моменту, когда мы дошли до зала восемнадцатого века, я уже понимал — экзамен я сдал.
Наконец, мы вошли в зал, посвящённый искусству России. Это была небольшая комната, обтянутая тёмно-зелёным шёлком, с четырьмя витринами, расставленными полукругом. Под направленным светом сверкали четыре предмета.
Четыре работы Дома Фаберже.
Я остановился у первой витрины, где под стеклом лежал портсигар, о котором барон упомянул ещё в Антверпене: гильошированная эмаль зелёного цвета поверх волнистой гравировки, золотая окантовка, бриллиант старой огранки на застёжке. Конец восьмидесятых годов девятнадцатого века.
— Прокатная эмаль, четыре слоя, — на автомате сказал я. — Подложка — серебро под тонкое золочение. Тогда так делали для лучшего сцепления.
Сам я этот конкретный портсигар не помнил — у нас их было слишком много. Но техника, манера, школа — всё было наше, и об этом я мог говорить часами.
— Я долго охотился за этим портсигаром, — заметил Кранц. — Купил на аукционе в Лондоне восемь лет назад.
— Хороший выбор, — отозвался я.
Во второй витрине лежала миниатюрная рамка для портрета. Серебро с бирюзовой эмалью. Один из любимых жанров заказчиков конца позапрошлого века, когда фотография набрала популярность.
— Конец девяностых годов девятнадцатого столетия, — сказал я.
В третьей витрине обнаружилось пасхальное яйцо. Не из числа императорских, разумеется — заказ одной из дворянских семей. Голубая эмаль, серебряные ободки, внутри — миниатюрная икона.
— Девятьсот пятый, — определил я. — Поздняя работа под руководством моего прапрадеда. Видите, как здесь идёт ободок? Уже его последняя манера, перед тем как мастерскую возглавил мой прадед.
В четвёртой витрине находилось главное сокровище Кранца.
Это был миниатюрный настольный обелиск, около пятнадцати сантиметров высотой. Тёмный лазурит, золотая окантовка, бриллианты на гранях, в центре — небольшая рельефная сцена. Богиня Афина, ведущая молодого героя. Аллегория, заказанная, как пояснил Кранц, отцом — для сына, на совершеннолетие.
Этот обелиск я помнил очень хорошо. Я сам делал его в восемьдесят восьмом году по заказу барона Эстерхази.
Я смотрел на свою же работу через стекло витрины и ничем не выдавал того, что творилось у меня внутри. Никаких особых чувств — я давно научился отделять прошлую жизнь от нынешней. Но узнавание всё же было, словно встретил старого друга, с которыми годами не виделся.
— Замечательная вещь, — сказал я. — Один из лучших обелисков прадеда. Композиция с богиней — редкая для нашего Дома, мы редко работали с античными сюжетами.
Барон улыбнулся во все зубы.
— Господин Фаберже, вы меня радуете. С вами действительно приятно говорить о деле. Прошу в мой кабинет. Думаю, настало время обсудить предмет нашей встречи.
* * *
Кабинет Кранца здорово отличался от остальных залов дворца.
Это был не парадный салон, а рабочее место коллекционера. Высокие стеллажи с каталогами и справочниками — на немецком, английском, французском, русском. На большом письменном столе царил идеальный порядок. У окна я заметил отдельный стол для экспертизы под мощной направленной лампой.
И, конечно, кофе.
Едва мы вошли, лакей в белых перчатках внёс серебряный поднос. Две фарфоровые чашечки с настоящим венским меланжем, два гранёных стакана с водой, маленькие пирожные в шоколаде.
Мы устроились в креслах у журнального столика.
— Прошу, — Кранц чуть наклонил голову. — Прежде чем перейдём к делу, выпьем кофе. У меня старая привычка — серьёзные сделки начинать с хороших напитков.
Меланж был отменный — густой, с шелковистой пенкой, с правильной горчинкой.
— Прекрасный кофе, — сказал я.
— У нас хороший семейный поставщик, уже в третьем поколении. — Кранц улыбнулся. — В таких делах перемен мы не любим.
Мы поговорили ещё несколько минут о коллекции, новых аукционах. Барон был мастером светской беседы.
Потом, поставив чашку, он перешёл к делу.
— Господин Фаберже. Я предлагаю не тянуть. Сюда прибыли три эксперта. Если вы не возражаете, перейдём непосредственно к осмотру вашего экземпляра.
— Не возражаю, — отозвался я. — Зовите.
Кранц коротко позвонил в маленький колокольчик на столе, и через пару минут в кабинет вошли трое.
Первым был пожилой господин с седой бородой, в твидовом пиджаке и круглых очках. Лицо у него было сухое, академическое.
— Профессор Эрнст Хольцманн, — представил его барон. — Венская академия художеств, кафедра прикладного искусства. Специалист по русскому ювелирному искусству девятнадцатого века. Автор книги «Русские ювелиры эпохи историзма».
Я пожал ему руку. Хольцманна я знал по публикациям — солидный был учёный.
— Господин Карл Майнингер, — продолжил Кранц, представив второго гостя. — Артефактор, член Австрийской гильдии. Восьмой ранг.
Майнингеру было лет пятьдесят. Сухой, подтянутый, с внимательными голубыми глазами и аккуратной короткой стрижкой. Мы обменялись приветствиями.
— И, наконец, доктор Иоганн Райнер. Химик, материаловед. Заведующий лабораторией Венского технологического института.
Доктор Райнер был самым молодым из троих, на вид лет сорока. С собой у него был небольшой чемоданчик, в котором, как я предположил, находилось переносное оборудование.
— Господа, — сказал я, открывая саквояж и доставая бархатное ложе с кулоном. — У вас карт-бланш. Смотрите, измеряйте, проверяйте — всё, что считаете нужным. Документы также прилагаются.
Я протянул профессору Хольцманну пакет с разрешениями и заключением. Тот аккуратно вскрыл его, бегло проверил печати, кивнул и передал бумаги Майнингеру.
Кулон лёг на стол под направленную лампу, а я сел в кресло, отпил кофе наблюдал. Это была моя любимая часть — смотреть, как профессионалы делают свою работу.
Хольцманн начал первым. Он надел очки, взял лупу и склонился над кулоном. Минуты три рассматривал клеймо. Потом перевернул и осмотрел оборотную сторону. Затем — закрепку каждого камня поочерёдно и записал что-то в блокнот.
— Клеймо подлинное, — сказал он негромко по-немецки. — Пётр Карл Фаберже, петербургская мастерская, период между восемьдесят пятым и девяносто пятым. Скорее всего, конец восьмидесятых — техника закрепки центрального алмаза характерна именно для этого времени.
Майнингер тем временем приступил к артефактному контуру. Он осторожно положил ладони над кулоном, не касаясь, закрыл глаза и какое-то время оставался неподвижным. Потом провёл указательным пальцем над контуром, словно водя по невидимой схеме.
Минут десять он работал в полной тишине.
— Контур цел, — наконец произнёс он. — Двойная разводка усиления воздушной стихии, основной контур через центральный алмаз, вспомогательный — через александриты. Третий контур, тонкая разводка по топазам, отвечает за стабилизацию. — Он открыл глаза. — Работа Грандмастера, никак не ниже восьмого ранга. Вязь не повреждена ни в одной точке. Артефакт активен.
Доктор Райнер взялся за кулон последним. Он открыл чемоданчик, достал переносной анализатор — компактный спектрограф, какие используют для бесконтактного анализа сплавов, — и направил его на оправу. Аппарат тихо загудел, на маленьком экране начали проступать линии спектра. Райнер несколько раз поменял угол, сделал ещё пару замеров, потом отошёл от стола.
— Золото семьсот пятидесятой пробы, — произнёс он. — Сплав с медью и серебром в характерной для конца девятнадцатого века пропорции. Незначительные следы платины — это нормально для русского золота того времени, тогда ещё не умели её отделять полностью. — Он сверился с экраном. — Никаких следов современных вмешательств. Подлинная работа того периода, без реставраций.
Все трое переглянулись. Хольцманн обратился к Кранцу:
— Мы можем смело утверждать, что перед нами оригинальная работа Дома Фаберже конца восьмидесятых — начала девяностых годов девятнадцатого века, выполненная самим Петром Карлом Фаберже, что подтверждается его личным клеймом мастера. Артефактный контур цел и активен. Документы в порядке. С нашей стороны вопросов к экспонату нет.
— Согласен, — добавил Майнингер.
— Подтверждаю, — кивнул Райнер.
Кранц медленно кивнул. Потом, не глядя на меня, обратился к экспертам:
— Господа, я бесконечно благодарен за вашу работу. Гонорары будут переведены вам сегодня вечером. Вас проводят.
Эксперты коротко поклонились. Хольцманн на прощание ещё раз взглянул на кулон, словно сохраняя его образ в памяти. Потом все трое вышли в сопровождении лакея, и дверь за ними закрылась.
В кабинете остались только мы с Кранцем. Барон поднялся, медленно подошёл к столу и взял кулон.
Он долго держал его в руках, поворачивал на свету. Смотрел, как играют александриты, как пляшут топазы, как глубоко уходит свет в центральный алмаз.
Я молчал и ждал. Влезать в этот момент было нельзя.
Наконец, Кранц медленно опустил кулон обратно на бархат, выпрямился и поднял на меня глаза.
— Господин Фаберже, — произнёс он. — Полагаю, я готов озвучить своё решение.