Глава 14. Светский лев в провинции

Мелькнул стремительный силуэт, венчики опутывающих цветочные шпалеры вьющихся растений задрожали, точно их задели краем юбки. За шпалерами скрывались кованные качели, на которых изящно восседала Лидия. Правда, сами качели дрожали, так что ясно было — запрыгнули на них только что и очень стремительно. Митя даже с некоторым сочувствием посмотрел на Алексея — плечи у того были расправлены, нога картинно отставлена. Судя по изрытому песку под качелями пять-шесть поз перепробовал, пока их веселая компания шпалеры огибали, все сомневался, какая лучше. Сам Митя давно отвык так-то суетиться: год убил, отрабатывая каждую позу меж двух зеркал, зато теперь никаких промедлений, для каждого случая своя наилучшая!

Он заботливо устроил раскрасневшуюся Аду на скамье под вьющимися розами, рядом усадил Зинаиду, на близняшек места уже не хватило. Сам встал, изящно опираясь локтем о спинку скамейки и заложив ноги кренделем. От стояния в такой позе мышцы ныли как после часа гребли, зато вид получался необычайно элегантный — куда там Алексею.

Первой не выдержала Лидия.

— Я уж думала, Дмитрий, вы вовсе лишили нас своего общества! — надула губки она.

— Как бонтонно! — хором пропели близняшки. Старшая сестра метнула на них злой взгляд.

— Неужели вы скучали, Лидия, когда с вами два таких кавалера? — Митя окинул взглядом сменившего позу Алексея и хмурого Ингвара, топчущегося по другую сторону качелей. По веселой небрежности, с которой это было сказано, сразу становилось понятным, что он ни во что не ставит общество первой красавицы и ему гораздо веселее с ее сестрами.

— Два? — удивилась Лидия, и завертела головой, чуть не упершись носом в Ингвара. — Ах, ну да…

«Да она, сдается, дура!» — разочарованно подумал Митя. В свете недавно пришедшего понимания, что по-настоящему издеваться можно лишь над умными людьми, это разочаровывало. Оставалось надеяться, что провинциальный красавчик не вовсе глуп.

— Лидия Родионовна нравится всем губернским кавалерам! — надменно глядя на Митю, обронил Алексей.

Митя чуть не застонал от наслаждения: если бы он сам писал красавчику реплики, лучше б не было!

— Я и не сомневался, что Лидия нравится… всем губернским кавалерам.

Великое дело — тон. Слова те же самые, а смысл вовсе иной. Легчайшая акцентация в голосе, даже не презрения, а… скуки. И сразу становится понятным, что нравиться губернским кавалерам, да еще всем, может лишь совершеннейшая «мовешка»[15]. Васильковые глаза, золотые волосы — банально, господа! И снисходительный взгляд на красавчика: провинциалы всегда выбирают попроще.

«Получилось!» — Мите казалось, что от радости просто сердце заходится: Алексей набычился, побагровел… и что ответить, не нашелся. Да и разве что плохое сказано? А юноша-то, сдается, не привык, когда над ним измываются, все больше сам.

Митя равнодушно отвернулся — неспешный поворот головы и подбородок чуть накренить, так профиль лучше смотрится:

— У вашего паро-кота, Зинаида…

— Не поверю, что вам и впрямь интересны мои скучные… — кажется, Лидия хотела сказать «сестры», но в последний момент спохватилась. — …такие скучные материи! Скакать на паро-котах — разве это для барышни? Маменька Зинаиду все время бранит. Вы еще скажите, вам интересно как Ада крестьянских девок грамоте учит. Лучше расскажите про балы! Про петербургский высший свет, про все-все-все!

— Ах, Лидия, вы смущаете гостя! — влез Алексей. — Если Дмитрий приехал из Петербурга, это вовсе не значит, что ему приходилось бывать в свете! Тем паче, он ведь причастен к полиции… — он брезгливо скривился.

Что-о-о? Митя даже на отца в этот раз не разозлился из-за его неприличной службы, настолько он был взбешен! Его не для того сами великие князья оскорбляли, чтоб теперь сынок мелкого дворянчика, который даже про скандал вокруг отца наверняка не знает… А великие князья — это мысль.

— Алексей совершенно прав. — неожиданно спокойно согласился Митя.

Алексей воспрял. Алексей расцвел. Снисходительно поглядел на втершегося в приличное общество полицейского сынка, внука городового. Пусть его отец и при чинах, но если уж ты из этих… как говорится, крапивного семени[16], уж неважно, департаментом командуешь, или с шашкой на углу стоишь — знай свое место!

— Вот видите, Лидия? Если хотите, Дмитрий, я вам расскажу, как представлялся губернатору! Наверняка вам никогда не приходилось…

— Никогда. — опять согласился Митя. — Если меня им и представляли, то я был так мал, что не помню.

Алексей растянул губ в презрительной улыбке: дескать, говори-говори, пытайся спрятать за словами, кто ты есть!

— …мы с ними больше в городки да в лаун-теннис играем. — равнодушно закончил Митя.

— С губернаторами? — изумилась Лидия.

— Глупая шутка. — презрительно усмехнулся Алексей. — Можете вообразить нашего губернатора, бегающего с ракеткой?

— Так он у вас, наверное, старый, вот и не любитель. — еще равнодушнее обронил Митя. — А у меня старший кузен и младший дядя обожают — и верхом, и плавать, и теннис. Они оба губернаторы: кузен в Калужской губернии, а дядя — в Сибири. Лидия же говорила про самый высший свет, а я в нем и не бываю, почти. Это папеньку и государь принимал, и с великими князьями он близко знаком.

«Одного даже арестовал, считай, куда уж ближе».

Алексей растерянно уставился на него, а Лидия приоткрыла ротик от удивления:

— А вы? С великими князьями знакомы?

Вспоминать то «знакомство» было мерзко до комка в горле — презрительный взгляд своего ровесника Сандро ему в кошмарах являлся! Но… за тот страшный день в Яхт-клубе он заслужил хоть какой компенсации.

— Я был представлен Сандро… э-э, младшему из великих князей, Александру Михайловичу. Ну и Николай Михайловичу тоже. — внушительно сообщил он.

— Ооох! Вы зовете его Сандро! — Лидия прижала кулачки к губам, и уставилась на Митю восторженным взглядом. — Какой он?

— Представлен — не значит, знаком. Мало ли в Петербурге таких… представленных. — вдруг неприязненно пробурчал Ингвар.

— Ах, что вы понимаете! Мы-то тут великих князей не видим! И ничего не видим! Я даже выезжать еще не начала, а ведь мне уже семнадцать. Маменька еще опрошлогодь обещалась меня вывозить, а папенька вдруг решил, что я должна дождаться Зинку и Адку. — в голосе Лидии звучала глубочайшая обида.

— Я говорила маменьке, что вовсе не хочу выезжать в свет. — сухо бросила Ада.

— Меня балы тоже не слишком интересуют. А вот на гонки автоматонов хотелось бы поглядеть! — бодро объявила Зина.

— Вот и сидели бы обе дома! — чуть не взвизгнула Лида. — Из-за вас двоих мне даже туалетов не нашьют!

«Туалетов шить больше, зато приемов давать меньше. У господина Шабельского, сдается, с деньгами худо — иначе не пришлось бы выводить дочек в свет… оптом!» — весело подумал Митя. — «А ведь если я тут останусь… мне на этих приемах бывать». Стало грустно и злобно как-то.

— Даже по дебютному платью для каждой в Петербурге сшить весьма недешево. — вслух посочувствовал он.

— Но… мы будем шить тут, в Екатеринославе. — пробормотала Лидия.

— О! Тогда какая разница, все равно ерунда выйдет. — рассеянно ответил Митя… и тут же спохватился так натурально, что чуть сам себе не поверил. — Ох, простите, ради всего святого, я был груб! Но право, не знаю, что я стану делать, когда вырасту из нынешнего гардероба… я ведь еще расту. — он улыбнулся смущенной мальчишеской улыбкой (три месяца ежедневных тренировок перед зеркалом). — Стыдно признаться, совершенно ничего не понимаю в одежде. Нужды не было: просто знаешь, что верхнее платье надо заказывать у «Генри», перчатки — у «Бойе — Сарда», а мыло — у «Вильямса», и все будет безупречно, хоть сейчас к государю на прием. А здесь… увы, требуется обладать истинным вкусом, чтобы заставить здешних портных сшить… мало-мальски приемлемую вещь. Ваша Одарка мне тут свежую сорочку нашла… когда придут сундуки со станции, я бы хотел возместить ее любезному хозяину утрату. Я взял изрядный запас в мастерской «Калина» — многие ставят его даже выше, чем «Генри»!

— Не трудитесь. — сквозь зубы процедил Алексей. — Я был рад помочь…

Фраза казалась неоконченной, так и напрашивалось продолжение «…сдохнуть в муках!»

— Ох! Благодарю вас, Алексей. Такая… приличная… — Митя оттянул ворот сорочки, будто тот ему чудовищно тер.

Боль вспыхнула следом за скользнувшим по шее пальцем. Опоясала горло, стиснула безжалостным захватом. Митя судорожно сглотнул — и из груди вырвался сдавленный хрип, тут же сменившийся лающим кашлем.

— Вам помочь? — Зинаида привстала со скамейки… и крепкий кулачок ее нацелился огреть Митю меж лопатками. Он едва успел увернуться.

— Нет… Спасибо… — прохрипел он, хватаясь за шпалеры, чтоб устоять на ногах — каждое слово с трудом проползало сквозь горло, точно обдирая там, внутри, свежую, кровоточащую рану.

— Быть может, воды? — обеспокоилась Ада.

— Благодарю… Я… отлучусь… ненадолго… простите… — перхая кашлем, выдавил Митя — впервые в жизни он ненавидел светские условности! И чуть не бегом кинулся по дорожке к дому, слыша как Алексей цедит ему вслед:

— Это манера такая теперь в Петербурге, барышень слюной обрызгивать?

— Алексей, как вам не стыдно! — горячо вмешалась Ада. — Ему же плохо!

— Демонстрировать свои недомогания обществу — вот что плохо. — удовлетворенно возразил Алексей.

Ничего… Он все щеголю припомнит… Потом…

Митя сомкнул руки на шее в замок — сама голова держаться ровно отказывалась, все время клонясь к плечу. Сдается, мертвяк из рощи что-то ему все же повредил… а судя по ощущениям — все! И челюсть сломал, и кадык раздавил, и позвонки расплющил! Ковыляя как древний старик, Митя вскарабкался на подъездное крыльцо, ввалился в переднюю дома. Вокруг было пусто, из челяди — никого, не иначе на кухне барский обед доедают. Поскуливая от боли, Митя навалился на подзеркальный столик ростового зеркала, сплюнул заливающую рот слюну в вазу с цветами, и выдернув булавку с навершием-серпом, рванул шейный платок.

В полумраке собственное отражение казалось темным силуэтом — пришлось придвинуться к стеклу близко-близко. Митя с трудом приподнял голову — на миг в глазах потемнело, так что пришлось вцепиться в раму, чтоб не упасть, и он наконец увидел. Темную, почти черную набухшую полосу поперек шеи и кровавые ссадины там, где впивались когти мертвяка.

— Вернулось…

На попытку заговорить горло откликнулась новой волной боли. Митя согнулся, тяжело, с всхлипом, дыша.

Теперь отец уж не скажет, что нападения не было! Пошатываясь, Митя побрел к курительной, куда обычно после обеда перебираются мужчины — благо, комнату он приметил во время краткого тура по усадьбе. Тканный шерстяной ковер на полу глушил шаги. Голоса он услышал еще на подходе. Из распахнутой двери потянуло сладковатым трубочным дымком и голос Шабельского сказал:

— Однако же сынок ваш видел мертвяка в роще. Вроде бы тот даже на него напал. Вот и выходит, что убийство тех двоих не умышленное, а вовсе случайное! Попались нежити: что ж тут поделаешь, горе, конечно же, однако все под Богом ходим.

— Случайное убийство, дорогой мой Родион Игнатьевич — это когда скокарь с блатыкайной на хазе хабар не поделят, вот он и даст ей с пересердья «хомкой» по башке, а она брык — да и с копыт. — проговорил отец тоном ученого-энтомолога, читающего лекцию в столичном университете.

— Простите? — послышался удивленный голос Штольца.

— Скокарь — грабитель, блатыкайна — скупщица краденного, вот когда они цену за награбленное не поделят, убийственные казусы и впрямь… случаются. — пояснил отец. — Я бы тоже предпочел, чтоб никакого убийства не было. Ограничился бы суровой выволочкой уездным полицейским, а сам занялся имением. Но, увы! Мертвяка, с которым встретился мой сын, просто не был… — отец осекся. Помолчал мгновение и продолжил. — Пережитое нами на станции нападение, возможно, слишком сильно повлияло на юное воображение… и встретив в роще какую-то мелкую нечисть, Митька принял ее за умруна. Иначе куда бы мертвяк делся? Мертвяки, в отличии от домовых или леших, к бесследным исчезновениям на глазах публики не приспособлены. И не стремятся — будь там и впрямь умрун, он кинулся бы на нас. Да и что у вас тут, мертвецы толпами бродят? Они б уже полуезда выели — тогда местные власти под суд отдавать надо!

Кто-то в кабинете нервно вздохнул — не иначе, господин уездный исправник.

- Упаси Бог, Аркадий Валерьянович, у нас тихо! — уже знакомо откликнулся Шабельский.

— У страха-то глаза велики. — с легким смешком подтвердил Лаппо-Данилевский. — Петербургскому жителю даже лесного нечистика встретить — изрядное потрясение, вот юноше с испугу и померещилось.

— Да еще этот доклад жертвы о состоянии железной дороги… — после недолгого молчания пробормотал отец.

— Что за доклад? — немедленно и шумно заинтересовался Шабельский.

На слова о Митиной трусости отец возражать не стал. Митя стиснул кулаки так, что ногти, отросшие с последнего ухода в салоне Генриха Делькроа, впились в ладони. Он не сомневался, сынок Лаппо-Данилевского скоро узнает, как столичный гость принял простого нечистика за беспокойного мертвеца. И немедленно воспользуется этим для Митиного уничтожения! А ведь он только начал сам уничтожать местного щеголя! Отец всегда… все беды от него! Не заботясь, слышат его шаги или нет, Митя ринулся прочь. Дубовые ступеньки скрипели под ногами — будто вскрикивали. Он пронесся вверх по лестнице, ворвался в отведенную им с отцом комнату и тяжело привалился к двери. Что же ему делать?

Глотать невыносимо больно, оттого желание сглотнуть становилось просто нестерпимым. Все же показать отцу? Нет! Он не желает ничего доказывать человеку, который вот так легко, парой слов отдал его на посмешище врагу. Мысль о том, что отец просто не мог знать о вражде с Алексеем, мелькнула и исчезла. Отец не должен сына позорить! И увозить силой в глухую деревню, только потому, что ему, видите ли, не нравятся образцы, на которые Митя равняется в деле светского обхождения. Еще бы нравились, ведь отец сам — провинциальный дикарь! Полицейский, крапивное семя! Ненавижу! Из горла Мити вырвался то ли хрип, то ли стон… и его снова согнуло от боли.

А если показать след на шее всем? Позвонить, прибежит сердобольная Одарка, начнет квохтать, вся усадьба взбаламутится… Только вот вопрос: почему после встречи с мертвяком в роще на шее ни следа — и вдруг эдакая полоса? Откуда взялась да куда девалась? А если отец решит, что… Митя душил себя сам? Нарочно, чтоб свои слова доказать? А не отец, так… у Алексея достанет окаянства сказать такое. У самого бы Мити достало.

Митя обвел комнату безумным взором. Саквояж! Митя кинулся к отцовскому саквояжу и завозился с замком. Все равно, что подумает отец, сейчас главное избавиться от боли и вернуть себе дар речи. Замок звонко щелкнул, и саквояж раскрылся, как рот голодного птенца. Приметно-белый кожаный несессер нашелся сразу — под откинутой крышкой рядком лежали разноцветные флакончики с плотно пригнанными пробками. Исходящий сквозь стекло мягкий свет заиграл на лице Мити, уже сам по себе неся облегчение. Отец никогда не жалел денег на заряженную Живичами-целителями воду, а связи семейства Белозерских позволяли ему обращаться к лучшим. Только вот что пить от… последствий попытки удушения? «Для сращивания костей» ему без надобности, была бы перебита гортань он бы эдак не бегал… Митя невольно содрогнулся, представив, что с ним и впрямь мог сделать мертвяк. Вытащил флакон с надписью «При побоях и ушибах», с мягким чвяканьем откупорил пробку и торопливо проглотил. И еще вот этот, красненький, бабушка из такого же наливала, когда он горлом в детстве маялся — а сейчас горло болело неимоверно.

Внутри разлилось тепло: словно кто-то из Живичей водил руками над изувеченным горлом, лаская его исходящим от ладоней светом. Боль стремительно убывала. Еще мгновение, другое… Митя аккуратно сглотнул и поднялся, рассматривая шею в висящее над умывальным тазом зеркало. Набрякшая полоса на горле, похожая на черно-синюю змею, медленно бледнела, словно растворяясь и наконец осталась лишь блеклым сине-желтым кольцом, похожим на старый синяк. Теперь и вовсе не докажешь, что не сам себя придушил — без вреда для здоровья, исключительно для подтверждения выдумки о напавшее на него твари.

В одном отец прав: мертвяк не мог просто так исчезнуть. Как и следы паро-телег. Только отец думает, что их и не было, а Митя точно знает — были, и в этом его преимущество. Правда, единственное. Потому что запутать следы и скрыть улики мороком могут внуки Переплутовы… а голыми руками вырвать мертвяку хребет — потомки Мораны. Но ни один кровный потомок Древних не способен сделать и то, и другое разом, как девчонка в роще! Если, конечно, следы исчезли из-за нее. Если она вообще была, а не примерещилась от удушья и боли. Надо понять, что тут происходит. Если вернулся отпечаток на шее, так может, отпечатки колес тоже появились снова? И можно проследить, куда они ведут? Митя прихватил свой шлем и гоглы, и крадучись двинулся обратно по лестнице, следя, чтоб ни одна ступенька под ногой не скрипнула. Если здешнее имение хоть сколько-нибудь похоже на дом Белозерских, за кухней должна быть дверь на черный двор и к конюшням.

Из кухни слышались голоса и стук ножей, пахло сдобным тестом и корицей — через пару часов будут звать к чаю. Захотелось остаться, но до чая Алексей наверняка узнает о Митиной «трусости». Митя представил себе торжествующую физиономию соперника, и скользнул в приоткрытую дверь. Паро-телега — вот улика! Их и в Петербурге по пальцам пересчитать можно, а уж в здешней-то провинции — первая же паро-телега, которую удастся отыскать, и есть та самая, что оставила загадочные следы возле рощи. Узнать, кому принадлежит… Митя потянул сколоченную из плотно пригнанных досок дверь конюшни… и замер, чувствуя, как у него глупо и вовсе неаристократично приоткрывается рот.

Их с отцом паро-кони — отключенные и неподвижные — застыли рядом с Зининым паро-котом. А у стены конюшни стояла… грузовая паро-телега. Новехонькая, на высоких каучуковых колесах, выкрашенная в неброский темно-зеленый цвет.