Глава 13

Тамара Ларцева (Леднева) – Ну, мы вас не ждали… Сегодня, – мнется бородатый великан стоя посреди странной комнаты. Я смотрю на его огромные ноги, затянутые в дурацкие полосатые носки и не знаю, что мне делать. Смеяться или плакать. Ощущение, что из меня весь воздух высосали, наполнили мое тело каким-то веселящим газом и я сейчас взлечу и буду болтаться между небом и землей. Точнее между полом и потолком квартиры. Чужой квартиры, в которой я себя чувствую просто гостей. При чем не очень то званой. – А так кроватка у нас готова, Вовкина еще, она в гараже. Только собрать. И коляска есть. Она Лене… тебе очень нравилась. Ну, не помнишь ты. Правда она голубая, мальчуковая. Но… Только не расстраивайся, мы купим новую, любую, какую скажешь, – видя, как на мои глаза наворачиваются слезы выдыхает Тимофей. Настенька спит на диване. Все еще завернутая в дурацкое одеяльце. Ей же жарко, наверное. Вовка сидит рядом с сестрёнкой, и не шевелится, как маленький паж-страж. – Настя вспотеет, – выдыхаю я, растерянно оглядывая наше с мужем и детьми семейное гнездышко. Оно вроде чистое, но какое-то не живое, что ли. Все как в казарме, чисто и по ранжиру. Стерильно. Каждая вещь на своем месте, но я душой понимаю, что так не должно быть. И нет нигде милых безделиц, фотографий в рамках, подушек и прочих глупостей, делающих дом и быт уютными и теплыми. Словно не жила тут женщина давно. Или это я такая, без души? Один маленький снимок висит на стене, на нем Тим и Вовка, совсем еще крошечный. Он сидит на руках у отца, а снимаю, наверное, я, потому что смотрят мужчина и мальчик на фотографа с любовью. Тимофей улыбается от уха до уха. А ведь я его не знаю совсем. И представить не могла, что этот угрюмый бородач способен на такие радостные эмоции. И сердце замирает, когда я вижу. Как он развязывает дурацкий бант непонятного цвета на одеяльце моей… нашей дочери. Неуклюже и неуверенно. Откидывает ткань, путается огромными пальцами в завязочках шапочки. Я его не знаю совсем. А вдруг он захочет близости. Это же естественно, если муж с женой… Я его не знаю совсем! Паника накатывает волнами. Вовка вертится рядом с отцом. Помогает развернуть одеяльце, смотрит восторженно на крошку. Я его понимаю, она прекрасна. И он восхитителен. Он мой сын, это я знаю почти точно. – Лена… Алена, тебе больше нравится. Когда я к тебе так обращаюсь. Ты напиши мне список нужного. Я все куплю. Прямо сейчас поеду и куплю. А Вовка приготовит ужин. Ванная там. – А детская? Где будет детская? – отмираю я. Квартира небольшая, судя по гостиной. Хорошо если три комнаты, а это значит… – Ну, поставим кроватку в спальне, – дергает плечом великан. У меня сердце падает куда-то в низ живота и начинает там отчаянно трепыхаться. Настенька чувствует, наверное, что ее глупая беспамятная мать нервничает, начинает кукситься. Мы пропустили уже два кормления. Моя доченька голодна. А я стою и думаю об ужасных глупостях. – А я пока переберусь на этот диван. Там в шкафу есть одежда… Твоя… Вовка покажет. Она чистая, я все перестирал, – паника, зло фырча, сдувается. Боже. Спасибо тебе за человека понимающего, которого ты послал мне в… Черт, не могу я называть мужем бородатого незнакомца, больше смахивающего на циркового гризли в полосатых носках. А бывают цирковые? О, да, самое время об этом подумать. – А я еще ужин приготовлю, пока папа по магазинам бегает, – светится розовыми ушами мой сын. Точно, ужин. Я страшно голодна. Просто ужасно. – Ты? Разве маленькие мальчики умеют готовить? – растерянно улыбаюсь я. Настенька уже попискивает, значит времени мало. – Я уже большой, – смешно супит нос мальчик. Он очень красивый. И очень серьезный для своего возраста. Кстати, сколько же лет ему? Это так страшно не помнить собственную семью. Страшно и больно. И мои страхи про семейные отношения с мужем… Я понимаю, что они глупые и надуманны, у нас двое детей, целая жизнь. Ну не может он быть чужим. Это же невозможно. Ни один нормальный мужчина не повесит себе на шею чужую женщину и чужого ребенка. Нормальный, блин… А я не знаю совсем его. НЕ-ЗНА-Ю. И вот это меня выкручивает как чертову тряпку. – И папа научил меня готовить макароны по-флотски. Правда у него они всегда вкуснее. И папа говорит, что когда я подрасту, он мне шепотом расскажет секретный ингредиент. А пока… – Конечно же ты большой, – я вдруг ощущаю острую потребность обнять этого крошечного мужчину. Мне почему-то кажется, что он недоласканный, недолюбленный и несчастный. Прижимаю к себе трогательного человечка, загибаясь от рвущей душу нежности. Он мой сын. Мой. – Мама Снегурочка. Я тебя загадал. – шепчет ушастое сокровище. И Настенька уже пищит. И вот-вот разразится голодным ревом. – Вовка, я очень хочу попробовать ваши с папой макароны, – шепчу я. – Прекрасно, но сначала все же покорми дочь. Снегурочка, – голос Тимофей вибрирует в воздухе. Он недоволен. Или раздражен, или это просто он так нервничает из-за того, что его дочь голодна. – И напиши список, нужно успеть сегодня купить хотя бы самое необходимое. Конечно нужно. Этим нужно было заранее озаботиться. Но я проглатываю его нервное бормотание. В конце концов он обычный мужик. Наверняка праздновал с друзьями все это время. И скорее всего не удосужился вспомнить кучу важных вещей. Тем более, что я вообще не помню, какой он. Но если мы до сих пор вместе, значит я его люблю, или привыкла, или дети нас так крепко связывают. Миллион или. – Надо помыть руки, – стараюсь ровно говорить, но голос все равно дрожит. – Вова меня проводит в ванную, а потом в спальню. А ты, принеси мне, пожалуйста Настеньку. Тим… – в глазах великана я вижу… Панику? Он что, младенца боится? Надо же? – Тимофей, ну ты же уже не в первый раз отец, – улыбаюсь я. Какая-то залихватская вредность бушует в моей душе. – Она такая… Хрупкая. Вовка когда родился весил четыре триста. Его педиатр звала битюгом. Ленка… Ты… Очень обижалась на докторшу за это. И даже его я боялся сломать. – Ну не сломал же. И сейчас справишься, папуля, – хмыкаю я, глядя на огромного мужика, нерешительно замершего возле покрасневшей дочери. Господи, четыре триста. Как же я родила такого богатыря. Должна помнить. Невозможно забыть такое. А я… Не помню, черт бы меня разодрал. – Ааааааа! – наконец не выдерживает Настюшка. Я срываюсь с места. Срочно нужно помыть руки, снять верхнюю одежду, обработать грудь. Моя дочь голодна, а ее отец… Берет ее на руки.