41. Уроки первой помощи

Через мгновение я осознала, что правая рука Коллена висела на перевязи, и почувствовала себя еще более неловко. Зачем меня вообще понесло сюда? Могла бы отправить ему записку, например, завтра. Это было бы гораздо более прилично… и просто. Не пришлось бы смотреть в эти серые глаза, которые действовали на меня абсолютно магическим образом, пробуждая в голове романтическую дурь.

Коллен слабо улыбнулся мне и сделал шаг назад, словно хотел отступить и дать мне пройти на крыльцо, но движение вышло очень неуверенным. Он тут же оперся здоровой рукой о косяк, и я увидела, как пальцы у него побелели.

— Я не хотел бы казаться неприличным, приглашая вас внутрь, — сказал он, говоря спокойно, будто мы обсуждали погоду или выставку акварелей. — Если вы подождете несколько минут, я соберусь с силами, и мы дойдем до ближайшего ресторана. Там будет удобнее поговорить.

— До ресторана? — переспросила я.

— Да.

— Вы шутите?

— Не думаю, что сейчас способен удачно шутить.

И в этот момент Коллен начал падать.

Он вдруг осел, словно внутри его организма отщелкнулась какая-то жизненно важная кнопка. Я успела схватить его за рукав, тут же поняла, что держу именно больную руку, испугалась, перехватила за плечо, сама едва не потеряла равновесие и каким-то чудом удержала нас обоих у двери.

— Всё, хватит, — выпалила я. — Идемте внутрь.

— Зоя…

— Никаких «Зоя». Вы сейчас упадете прямо на пороге, и мне придется объяснять прохожим, что это не я вас довела.

Он, кажется, хотел возразить. Но… на это ему просто не хватило сил.

Внутри был полумрак и пахло лекарствами и пылью. Я успела рассмотреть узкую прихожую, лестницу, столик с брошенными письмами, затем мы оказались в гостиной и Коллен снова покачнулся. На этот раз удержать его не получилось. Он тяжело опустился на диван, голова запрокинулась, ресницы дрогнули — и тут он потерял сознание.

— Коллен?

Никакого ответа.

— Коллен!

Тоже ничего.

Отлично. Просто великолепно. Я одна в доме не слишком знакомого мужчины, он без сознания, и я понятия не имею, где искать лекаря.

Я присела рядом, пытаясь нащупать пульс. С трудом нашла теплую жилку под пальцами. Пульс был. Быстрый, слабый, но был. Значит, не умер. Уже хорошо. Невероятный уровень медицинской экспертизы: пациент не умер, можно продолжать паниковать в плановом режиме.

И тут я увидела пятна.

На рубашке Коллена, у самого бока, медленно расплывались темно-красные следы. Сначала одно пятно. Потом второе. Кровь проступала сквозь ткань и, видимо, повязку под ней, и от вида этого у меня внутри все резко похолодело.

Мне захотелось встать и уйти.

Просто развернуться, выйти из дома, найти Марру, Лили, Рийю, начальника стражи, художников, кого угодно. Сказать: «Там человек, у него кровь, я не могу». Потому что я действительно не могла. Я была студенткой с архитектурного факультета. Продавщицей. Возможно, даже начинающей фарфоровой волшебницей. Но точно не врачом.

Только вот Коллен лежал на диване и не приходил в себя.

А я не могла его оставить.

Черт.

— Так, — прошептала я. — Дыши, Зоя. Просто дыши.

Я вспомнила курсы первой помощи, на которые нас однажды загнали всей группой. Тогда я считала это странной дурацкой обязаловкой. Сидела в аудитории, смотрела на бинты и думала, что гораздо полезнее было бы дать нам еще час на макеты. Кто же знал, что через несколько месяцев я буду стоять в чужом мире над раненым мужчиной и мысленно благодарить того преподавателя и его тренировочного манекена, по имени Геннадий.

Сначала нужно убедиться, что там с дыханием, пульсом и сознанием. Это я уже сделала.

Потом нужно остановить кровь.

Параллельно вызвать скорую… с чем у нас тут некоторые проблемы.

И не упасть в обморок самой.

Последний пункт особенно важен.

Я нашла ножницы на письменном столе, неловко разрезала ткань рубашки у края повязки и сразу извинилась за это, хотя Коллен все равно не слышал. Я осторожно сняла верхний слой марли, стараясь не тянуть слишком резко, и увидела рану. На секунду перед глазами потемнело.

Нет. Я отвернулась и постаралась занять ум чем угодно, кроме увиденного. Так-так-так, вспоминай, как накладывается давящая повязка. Ни секунды не думай о длинной широкой ране по ребрам, от подмышки и вниз… Стоп. Не думать.

Я нашла в шкафу чистые полотенца, в кувшине — воду, на тумбочке у кровати — бинты. Или что-то очень похожее на бинты. Руки дрожали, ткань никак не хотела ложиться ровно, Коллен оказался вовсе не так сговорчив и легко переворачиваем, как манекен Геннадий, наложение слоев получалось то слишком слабым, то слишком тугим, а я все время боялась сделать хуже. Слишком сильно нажму — ему будет больно. Слишком слабо — кровь не остановится. Замечательно. Просто чудесно. Почему в романах героини всегда так ловко перевязывают раненых? Почему никто не пишет, что у них при этом трясутся колени и хочется сказать: «Извините, можно я вызову взрослого?»

Коллен вдруг глухо застонал. Я застыла.

— Простите, — прошептала я. — Простите, пожалуйста. Я сейчас… я только…

Он не открыл глаза.

Я закончила повязку, прижала сверху сложенное полотенце и несколько секунд просто сидела рядом, боясь убрать руку. Все было измазано красным, но все же кровь, кажется, уже не так сильно текла. Ну, или мне очень хотелось так думать.

Потом я подняла голову и впервые по-настоящему огляделась. Книги на столе, альбомы, несколько листов с набросками, засохшая кисть в стакане, плед, сбившийся на кресле. В углу стоял мольберт, а на нем незаконченная картина. Нарисованный изящными линиями, будто летящий над миром бело-синий город. Фарфоровый.

Я сглотнула.

— Только не умирайте, — тихо сказала я. — Пожалуйста. Потому что это будет совсем невежливо после того, как вы сами меня пригласили поговорить.

Голос дрогнул. Я вздохнула и провела ладонью по лицу, забыв, что пальцы в крови. Наверное, получилось ужасно, и выглядела я теперь как героиня плохой готической мелодрамы. Но Коллен, к счастью, был без сознания и не мог оценить мой внешний вид.

Теперь надо было решить, что делать дальше. Позвать лекаря? Где его здесь берут? Или сначала дождаться, пока больной очнется?

Я посмотрела на Коллена, на его слишком бледное лицо, на ссадину на скуле, на темные ресницы, и вдруг почувствовала, как злость на него куда-то отступает. Иррационально, но факт. Когда ты спасаешь человеку жизнь почему-то очень сложно на него злиться.