Глава 14

— Дитя мое! Ваша светлость, куда вы опять пропали? Шанриз!

— Я здесь, матушка, поднимайтесь ко мне, дорогая.

— Неугомонное дитя… Не успела появиться, а уже свела с ума свою бедную мать… А пыли-то сколько… Боги, дайте мне сил…

Я слушала приближающееся ворчание родительницы с улыбкой, но мало обращая на него внимания. Признаться, представить баронессу Тенерис без ее вечных жалоб, было вовсе невозможно. И пока ее милость шла ко мне, я оглядывала помещение на верхнем этаже старого особняка, неизвестно кому и когда принадлежавшего. Сейчас он был заброшен и пришел в упадок, да что там! Обветшал настолько, что было даже удивительно, что вообще еще сохранился и не был растащен целиком местными домовитыми крестьянами.

Заслышав шорох платья и негромкий перестук каблучков у себя за спиной, я спросила:

— И что вы об этом скажите, матушка?

— Признаться, подумываю упасть в обморок, — ответила ее милость, и я рассмеялась.

После обернулась и обняла родительницу, брезгливо отряхивавшую руки. В обморок она все-таки решила не падать, для этого вокруг нас было слишком грязно, а потом, поцеловав меня в щеку, баронесса вопросила:

— Зачем вам эти руины?

— Это пока вы видите руины, — ответила я с улыбкой. — Но через год – полтора это будет училище. Надо же нашим ученикам где-то продолжать свое образование. В столичный университет все не попадут, да и не хватит на них места. Но мы обеспечим им получение выбранной профессии. К примеру, здесь мы можем готовить будущих юристов, или учителей, или врачей, или же и вовсе мастеровых. Отчего нет? Мальчики приходят подмастерьями и получают знания через тумаки и услужение своим хозяевам. Мы же можем обучить их иначе, и они выйдут отсюда готовыми мастерами, которые смогут открыть свое дело. Более того, училище может зарабатывать на готовых работах, выставляя их в своей лавке по цене, которая покроет расходы на обучающий материал.

— Мечтательница вы моя, — улыбнулась родительница. — Это же сколько лет училищам придется ждать своих студентов. Наши ученики еще не скоро покинут стены своих школ…

Развернувшись к ней, я ответила:

— А вот и нет, моя родная. В мастеровые училища мы и сейчас найдем студентов, дело только за мастерами, которые будут готовы их обучать. Ну и за помещением, конечно…

— И за деньгами на ремонт здания, на оплату услуг учителей и материалы, — добавил из-за наших спин  барон Стирр – бывший управляющий поместьем Тибад.

Мой батюшка сдружился с его милостью, не гнушался советами урожденного тибадца, а барон Стирр, хоть и спорил со мной когда-то, но неожиданно втянулся в наше дело и даже взял на себя роль смотрителя за мужским пансионом и мужскими школами, оставив баронессе Тенерис женские. Впрочем, они часто работали сообща. И сегодня его милость отправился с нами, как представитель попечительского совета Тибада. Его учредил барон Тенерис с моего ведома и одобрения.

— Деньги будут, — уверенно ответила я. — Более того, в перспективе я желаю открыть в Тибаде университет, а после и в Канаторе.

— Там есть университет, — напомнил Стирр.

— А камератцев много, — отмахнулась я. — Каждый, кто желает получить образование, имеет на это право. Но всему свое время. Как всегда, начнем с малого. Кстати, в будущем выпускники мастеровых училищ воплне могут оставаться в них преподавателями. Лучшие ученики, разумеется. Однако пока надо предусмотреть все тонкости и нюансы, и просчитать убытки, конечно же, — закончила я, глядя с улыбкой на барона Стирра. Тот согласно кивнул.

— А сейчас давайте уйдем отсюда, — произнесла матушка, в который раз отряхнув руки. — Мне кажется, что у меня уже развивается чесотка.

— Идемте, — не стала я спорить, барон снова кивнул.

Вот уже третью неделю я существовала в совершенном благодушии и умиротворении. Именно столько прошло с момента, как я приехала в Тибад. Мой душевный покой совершенно восстановился, и тому немало способствовало отсутствие бесед о короле и его Дворе. Мы обсуждали успехи в нашем деле, вспоминали дядюшку и его семейство, говорили о Томмиле и его скорой женитьбе, об Амбер и ее супруге, об общих знакомых, но никогда о моей жизни во дворце государя.

Даже мой новый титул, он хоть и был замечен, но разговоров о причине великой щедрости монарха не велось. Батюшка быстро отметил, что обсуждать это я не имею желания, а матушка и вовсе сосредоточилась на опеке своего дитя. Напротив, она была счастлива уже тем, что я приехала не на день и не два, и без всякого высочайшего сопровождения. А я была рада просто насладиться родительской заботой и покоем здешних мест.

Даже гвардейцы быстро оценили прелести Тибада. Они, конечно, никуда не делись и сопровождали меня на выездах и прогулках, но не всем десятком, а по-прежнему по двое. Остальные же в это время отдыхали. Я позволила им покидать имение, понимая, что и этим верным служакам необходимо развеяться. Мои телохранители отказываться от предоставленной свободы не стали. Он разгуливали по окрестностям, притягивая взгляды женщин и повзрослевших девиц ростом, выправкой и статью, чем, мерзавцы, беззастенчиво пользовались.

Как-то обнаружив бравых вояк за флиртом, я призвала к себе их старшину и высказалась по волновавшему меня поводу. Выслушав меня, он щелкнул каблуками, а вскоре я услышала со двора громовой раскат его голоса:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Загуляли, паршивцы? Я вам… — что обещал сотворить со своими подчиненными старшина, я передавать не буду, ибо срамно говорить о таком в приличном обществе, но в окончании прозвучала вполне удовлетворившая меня фраза: — Девок не портить, байстрюков не плодить. С замужними не гулять, ее светлости выслушивать жалобы мужей без надобности. А коли загуляли… — голос его стал тише, однако, подойдя к окну, я все-таки расслышала, — то с умом. Драк не затевать, честь мундира не позорить. Коли же на попойку собрались, то ищите простую одежду. Если и мордой в грязь, то не в мундире и без признания, кто вы и с кем прибыли. Кому не понятно сказанное, могу дать в рыло для лучшего осознания.

— Поняли, — дружно гаркнули гвардейцы, и рамки приличий были установлены.

А более ничего не нарушало моего покоя и благоденствия. Королевский Двор еще только должен был покинуть столицу, и значит, впереди у них долгий путь, а у меня, стало быть, еще несколько недель не предвидеться никаких гостей. Сейчас, когда душа моя воспарила, а чувства пресыщения не наступило, я не было готова принимать кого-то, кроме, пожалуй, магистра Элькоса. Даже Дренг пока казался мне лишним человеком на моем маленьком празднике свободной жизни, когда надо мной не довлели чужие желания, указания и прихоти. Признаться, я даже удивлялась, как же столько времени могла прожить, не замечая, насколько тяжелая плита давит мне на грудь, до того свыклась с ней и воспринимала, как должное.

А теперь, когда отступили переживания, терзавшие меня в предместье, где я пребывала до отъезда, во мне вдруг проснулась прежняя резвость. В крови вновь забурлила сила, и за дела в Тибаде я взялась не из желания забыться, а потому что вернулся интерес и обычный мой энтузиазм. Немного ограничивала меня, пожалуй, только матушка. Ей было всё равно, кем стала ее дочь, потому что она по-прежнему оставалась ее обожаемым чадом. Потому «ваша светлость» и «несносное дитя» легко уживались в устах моей родительницы в одном предложении. Впрочем, подобную вольность она позволяла себе дома да еще в присутствии барона Стирра, ставшего ее компаньон и вечным оппонентом для споров. При других же ее милость хранила важность и границ не переступала, дабы не уронить честь моей светлости и главной устроительницы учреждений, которые мы успели посетить.

О-о, мои школы и пансионы привели меня в полнейший восторг! Прежде мне удавалось посетить их, когда детей отпускали на лето по домам, чтобы дать юному разуму отдых, но в этот раз я успела застать занятия. И когда я вошла в один из классов, мне предстала умилительнейшая картина! Малыши, сидевшие за своими столами, старательно выводили перьями то, что диктовал им их учитель.

Это была «Школа первых знаний», и потому в классе сидели дети обоего пола. Опрятность их внешнего вида, бывшая заслугой моей матушки, радовала глаза. Я не преминула похвалить ее, и баронесса зарделась от удовольствия, когда я шепнула:

— Дети прелестны, ваша идея с форменными платьями восхитительна.

В этой школе ученики были одеты в бордовый цвет. Волосы девочек были заплетены в косы, мальчики аккуратно причесаны, а от чернильных пятен их предохраняли нарукавники и салфетки, лежавшие на коленях каждого. Впрочем, одежда была хороша, но меня больше тронуло их старание и то тщание, с каким они обмакивали перья в чернильницы, стряхивали излишки и выводили буквы под диктовку учителя. Однако самым милым зрелищем были сами детские личики и широко распахнутые глаза, когда им представили важную гостью.

Услышав, что к ним пожаловала сама графиня Тибад, дети, и без того поднявшиеся из-за парт при нашем появлении, неспешно и даже важно склонили головы, приветствуя меня и баронессу Тенерис, которую знали много лучше. И в этом церемонном поклоне я углядела руку моей дорогой родительницы. Оставить воспитанных детей без ответа я не могла, потому склонила голову в ответ, а после приветствовала:

— Доброго дня, господа ученики.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — нестройным хором ответили мне дети.

Это было мое желание не сбивать никого моим новым титулом, в конце концов, графский титул никуда не делся, а малышам эти тонкости ни к чему, не сейчас.

— Желаете ли присутствовать на уроке, ваше сиятельство? — спросил меня учитель.

— Мы вам не помешаем? — спросила я в ответ.

— Мы будем только рады показать вам свои успехи, госпожа графиня, — с поклоном ответил господин учитель.

— Тогда мы с удовольствием задержимся у вас немного, — сказала я. Вскоре нам принесли стулья, которые по моему распоряжению поставили за спинами детей, чтобы не смущать их своим вниманием. И урок возобновился.

Все-таки нет ничего прелестней детской непосредственности. Малыши, хоть и взялись за перья, но нет-нет да и поворачивалась то одна головка, то другая. На нас с матушкой бросали взгляды украдкой, иногда задерживались чуть дольше, а после спешно взоры учеников устремлялись в работу. Закончилось всё тем, что господин Анторис – учитель правописания подошел к стене, на которой висел небольшой колокольчик и дернул за шнурок. А когда на звук дети отвлеклись от работы и посмотрели на него, строгий преподаватель на их глазах сдвинул стрелку на стенных часах на пять минут назад.

— О-ох, — протяжно вздохнул забавный мальчуган с задорными веснушками на носу.

Другой мальчик, сидевший рядом, толкнул страдальца локтем в бок, но было уже поздно, и время растянулось еще на одну минуту.

— Экая строгость, — шепнула я матушке, сочувствуя юным непоседам.

—  Мы воспитываем в детях уважение к своему и чужому времени, — важно шепнула в ответ родительница. — К тому же телесные наказания недопустимы, с этим вашим требованием я была полностью согласна, но и вовсе оставлять дурное поведение безнаказанным невозможно. Мы выбрали несколько способов, которые не несут здоровью детей ущерба, но способствуют дисциплине и лучшему пониманию провинности.

Тем временем диктант закончился. Господин Анторис отошел к своему столу и, отложив тетрадь, из которой зачитывал текст, хлопнул в ладоши, и дети, закрыв чернильницы, отложили перья и сдвинули в сторону свои тетради. Наградой им стала улыбка учителя и легкий поклон.

— Пришло время повторить, что же мы с вами сегодня усвоили, — провозгласил Анторис.

Он взял указку и задал первый вопрос. Кончик указки устремился к милой светловолосой девочке. Он поднялась и ответила на его вопрос. Получив похвалу, ученица поклонилась, благодаря учителя, и вернулась на свое место, а очередь отвечать дошла до другого ребенка. Через некоторое время кончик указки ткнулся в мальчика с веснушками, отчего-то сразу мне приглянувшегося. Тот поднялся из-за стола и… не произнес ни слова.

Голова мальчика чуть приподнялась, и я поняла, что он смотрит в потолок. Брови господина Анториса поползли вверх, и мне стало жалко парнишку. Чуть склонившись вперед, я шепнула ответ. Едва слышно охнув, растяпа обернулся и, округлив глаза, посмотрел на меня. Я кивнула, показав, что это верный ответ, и мальчишка, наконец, ответил и шумно выдохнул.

— Ваше сиятельство, вам, разумеется, отметка – похвально. Господин Берк, вас я ожидаю завтра после занятий. Надеюсь, в этот раз вы займетесь не голубями, а своими знаниями, иначе видеться нам с вами придется до тех пор, пока я не услышу от вас ответы на все мои вопросы. Я был услышан, господин Берк?

Мальчишка кивнул, после шумно шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони, за что тут же получил указкой по руке. Несильно, но этого хватило для нового оханья и четкого ответа:

— Я всё выучу, господин учитель.

— Рад это слышать от вас, господин Берк. Осталось и вправду выучить. Присаживайтесь. — Анторис отошел к своему месту и произнес уже для всех: — Мои дорогие ученики, вскоре вас ожидает отдых, а потому потрудитесь быть готовы к экзаменационным вопросам. Помните, что вам дарована великая честь, и за один этот год вы узнали много больше того, что ваши старшие братья, а тем более сестры в старой школе при храме. Встаньте и поблагодарите тех, кто открыл перед вами двери знаний, а главное, удивительную возможность их получить.

Учитель хлопнул в ладоши. Дети поднялись из-за столов, обернулись к нам с матушкой, а дальше я и вовсе умилилась едва ли не до слез. Мальчики склонили головы, а девочки, прихватив подолы своих платьев пальчиками, присели в неглубоком реверансе. Не скажу, что я желала чего-то этакого, подобные навыки могла привить им только старшая баронесса Тенерис в своей извечной любви к этикету. Однако выглядело это ничуть не комично, но весьма мило. И мне даже подумалось, если бы я решила познакомить детей с королем, то они бы с честью прошли через церемонию приветствия, не уронив достоинства ни своего, ни своих учителей, ни попечителей.

— Хм…

Мысль показалась мне вовсе недурной, даже весьма. Отчего бы лучшим ученикам не сделать такого подарка? Личное представление государю и его благословение. Когда Ив желал быть душкой, он справлялся с этой ролью вполне успешно. Сейчас он мне точно не откажет. Думаю, с его честолюбием даже согласится ввести в традицию такие приемы.

Подобный ритуал станет поводом для отстающих подтянуть знания, чтобы тоже увидеть монарха своими глазами и даже поговорить с ним. А еще можно устроить детям маленький праздник по окончании учебного года, где они смогут угоститься сладостями и получить какие-нибудь подарки, а лучших представить ко Двору… Вовсе недурная мысль.

Вскоре, похвалив детей и благословив их, мы покинули школу, всё остальное я успела осмотреть еще до появления в том классе, где нам выпала честь увидеть, как учатся наши дети.

— Вы сияете, дитя мое, — со сдерживаемой улыбкой заметила матушка.

— Я в восторге, — ответила я с улыбкой. — Более того, мне пришла в голову неплохая мысль, как пробудить в учениках тягу к знаниям, даже в господине Берке, — закончила я со смешком.

Выслушав меня, матушка задумалась, а после покачала головой и произнесла с сомнением:

— Вряд ли государь ради нескольких детей оторвется от своих дел.

— Уж лучше оторвать для детей, чем… — я едва не выпалила про интрижки, но вовремя спохватилась. Матушке об измене короля и моих переживаниях знать не стоило. Она, хоть давно уже и помалкивала, но была по-прежнему против моего нахождения во дворце, а монарха… не жаловала, что, конечно же, тоже не показывала. А потому, опомнившись раньше, чем сказала лишнего, я закончила: — Чем для болтовни со своими приближенными. Порой они все выглядят, как мальчишки-сорванцы и развлечения у них такие же. Впрочем, я, разумеется, прежде спрошу дозволения.

— Что ж, если государь согласится, Боги ему этого не забудут, — ответила ее милость.

Я хотела написать монарху в тот же день, чтобы подготовить детей и после того, как Двор пожалует в Лакас, представить лучших учеников Его Величеству. Однако подумала, что он будет ожидать и более теплых слов, а я всё еще не готова была их сказать, потому писать не стала. Решила попросить о чести принять моих детей лично. И раз он еще был далеко, я оставила мысли о монархе и вернулась к своему восхитительному существованию, которое продолжалось по сей день, когда мы побывали в развалинах особняка, и хотелось верить, что продолжится и еще какие-то время.

А потому вернемся к тому дню, с которого я повела рассказа о своем пребывании в Тибаде. Так вот из руин мы выбрались, покрытые пылью и местами паутиной. Матушка фыркала, барон Стирр молча отряхался, а я… я решила еще раз обойти особняк.

— Ваша светлость! — воскликнула моя родительница. — Куда вас опять Хэлл понес?

— С ним я готова лететь хоть за край света, — весело рассмеялась я и подняла руки, чтобы ощутить прикосновение моего покровителя. — Но сейчас я всего лишь огляжу особняк снаружи.

— Будто изнутри его было мало, — проворчала баронесса.

— Однако восстановление влетит нам в крупную сумму, — донесся до меня голос его милости.

— Боги нас не оставят своей милостью, — ответила я издали. — Не переживайте, господин барон, наш фонд собрал уже немало средств, а сейчас нам должен начать помогать еще и Ришем. Скоро присоединим и Канатор. Средства на восстановление одного особняка точно соберем.

— Лучше бы обучение сделали платным, ваша светлость, — произнес Стирр у меня за спиной.

— Непременно сделаем, — кивнула я, — но там, где нам могут платить. В крайнем случае, — я обернулась к барону с широкой улыбкой на устах, — продам пару лошадей и свои драгоценности.

— Полноте, ваша светлость, — махнул рукой его Стирр, — какая женщина расстанется с побрякушками?

— Я, — сказала я, хмыкнув, и продолжила свой осмотр.

— Ну, коли так, то, пожалуй, и я продам свои любимые запонки, — буркнул барон. Я обернулась к нему и встретилась с ироничной улыбкой. А потому ответила:

— Ловлю вас на слове, ваша милость. Готовьте запонки, и непременно любимые, вы обещали.

— А вам палец в рот не клади, да, ваша светлость?

— Теперь и вы об этом знаете, — многозначительно сказала я, а после легко рассмеялась.

В имение мы возвращались, слушая сказки барона Стирра, которые он пытался выдавать за истину, однако были они до того смешны и нереальны, что верить его милости никто не спешил. Барон надувал губы, многозначительно играл бровями, но, в конце концов, не выдержал и сам рассмеялся, все-таки признав, что истина оказалась чрезмерно приукрашена.

— А вы, оказывается, балагур, ваша милость, — отсмеявшись, заметила моя родительница. — Как вы умудрялись столько прятать свой дар?

— Как-то повода не было его открывать, — развел руками барон. — С вами мы вечно спорим, с вашим супругом говорим о делах, а когда собирается наше маленькое общество, так и вовсе дамы сбиваются в кружок. Куда же мне лезть со своими историями? Вы же первая обвинили бы меня в невежестве.

— Но наша дочь вас расшевелила, — заметила матушка.

— Так ее светлость, как лучик светится, — улыбнулся его милость. — Глядишь не герцогиню, и настроение поднимается, и пошутить хочется.

— Как верно вы подметили, — родительница взяла меня за руку. — Ее светлость еще в бытность ребенком способна была очаровать своим шаловливым нравом и любовью к проказам. Уж на что наша воспитанница была тихой девочкой, но сестрица и из нее егозу сотворила.

— Полноте, матушка, — улыбнулась я. — Амбер всегда оставалась нашей совестью…

— А вы ногами и разумом, — парировала баронесса. — Что вам в голову взбредет, туда ноги и понесли, а совесть следом…

— Так ведь всю дорогу и увещевала, — заверила я. — Бежала рядом, причитала, уговаривала, трусила…

— Но бежала, — закончила ее милость.

— А куда же ей было деваться? — искренне удивилась я, и барон рассмеялся.

Думаю, и без лишних заверений понятно, что к имению мы подъехали в благодушном и веселом расположении духа. Впрочем, барон Стирр покинул нас с матушкой несколько раньше. Заверив, что уходит с неохотой и сожалением, его милость отправился к супруге, а мы поехали дальше.

— Может, пройдемся, матушка? — предложила я, когда заметила в окошко ограду своего имения. — Прогуляемся еще немного.

— Неугомонное дитя, — улыбнулась родительница и дернула шнурок колокольчика. — Но мне нравится ваше предложение. Погода чудесна, было бы дурно не воспользоваться этим.

Карета остановилась. Я открыла дверцу, и лакей поспешил спрыгнуть с запяток. Он откинул подножку и помог нам с матушкой выбраться наружу. Заметив перемену в наших намерениях, гвардейцы, ехавшие за каретой, приблизились, но я отмахнулась:

— Мы всего лишь решили дойти пешком, вы можете ехать в имение.

Доблестные служаки склонили головы и… спешились. Они пристроились позади, ведя коней в поводу. Матушка бросила на них взгляд и, склонившись ко мне, шепнула:

— Вас не утомляют ваши тени, дитя?

— Я к ним давно уже привыкла, — ответила я, пожав плечами. — К тому же гвардейцы – милейшие люди.

— Благодарим, ваша светлость, — послышалось из-за спины.

Я обернулась и хмыкнула, увидев улыбки на лицах своих телохранителей. С королем они не улыбались. Всегда строгие, молчаливые, будто и вовсе не живые люди. Но со мной заметно расслабились. О нет! Они не забывали своих обязанностей, не бывали грубы и не совали нос, куда их не просят, и все-таки становились более раскованными и человечными. Впрочем, государь – это государь, с ним положено быть молчаливыми и суровыми. Да он бы и не позволил вести себя иначе.

Я же совсем иное дело. Со мной они чувствовали себя свободней. Могли и заговорить, не опасаясь, что я отвечу надменным взглядом или напомню, где их место. Вели себя гвардейцы уважительно, а потому я не видела причины отталкивать их пренебрежением. На приветствие я отвечала улыбкой и зачастую замечала улыбки на некоторых лицах, когда королевские телохранители видели меня. Это было приятно, даже давало чувство некой исключительности, потому что более никому они не улыбались. Может, потому и наш разговор с герцогом Ришемом, когда он зашел извиниться за жену и попрощаться перед отъездом, так и остался неведом королю. Да и мою просьбу передать прощальную записку монарху, когда он закончит предаваться утехам, тоже выполнили.

Мне даже думалось, что, пусть не все они, но некоторые скрыли бы от короля мои тайны, если бы они у меня имелись. Возможно, когда-нибудь это мне и пригодится. Впрочем, моя жизнь была открытой. В ней совершенно не было ничего, что нужно было бы прятать от взоров, окружавших меня людей, тем более от короля. Это у него имелись от меня тайны, я же оставалась открытой книгой.

Коротко вздохнув, я взяла матушку под руку и устроила голову на ее плече. Баронесса скосила на меня глаза, улыбнулась и сама прижалась щекой к моей макушке. Так мы брели неспешно, каждая думая о своем, а может и вовсе не думая, потому что на душе царила благодать и нарушать ее не хотелось. Мой взгляд следовал за бабочкой, порхавшей впереди нас, и улыбка сама собой скользнула на уста.

— Глядите, родная моя, какая прелесть, — сказала я, указав родительнице на бабочку.

— Я уже приметила ее, — ответила матушка. — Смотрю на нее и думаю об ужасных энтомологах с их сачкам и булавками. Вот так порхает бабочка, порхает, а после приходит какой-нибудь энтомолог, ловит бедняжку и прикалывает к стене. И вроде вот она всё та же красота, но уже давно не живая, и глаз более не радует ни игривостью, ни полетом души, ни звонким смехом…

— Смехом? — я подняла голову и с удивлением взглянула на родительницу, однако быстро поняла, что баронесса говорит иносказательно. — О ком вы толкуете, дорогая моя?

Родительница, полуобернувшись, покосилась на гвардейцев, а после вздохнула и ответила:

— Всего лишь о бабочках и энтомологах, Шанни. Знаете, есть люди, подобные и тем и другим. Одни легки и шаловливы. Они порхают, радуют глаз своей красотой и резвостью. На них хочется любоваться в их бесконечно прекрасном полете. Вторые же желают любоваться бабочкой в одиночестве. Они пришпиливают бедное создание булавкой и не понимают, что остановили полет, уничтожили то, что привлекло их взор. Бабочка еще может трепыхаться, но ей уже никуда не деться и постепенно она умирает. А если энтомологу наскучит любоваться на свою пленницу, и он выдернет из нее булавку, то бабочка уже не взлетит. Никогда… — Матушка оборвала саму себя, на миг подняла лицо к небу, а после выдохнула и посмотрела на меня с улыбкой. — Будем надеяться, что какому-нибудь энтомологу прискучит его бабочка прежде, чем она утеряет яркость своей натуры. Прибавим шаг, Шанни, я ужасно проголодалась, — баронесса столь резко сменила направление своих мыслей, что я, растерявшись, лишь кивнула в ответ.

Аналогию ее милости я поняла, однако, что сказать на это, не знала. Впрочем, баронесса, похоже, ответа и не ждала. Мы все прекрасно понимали, что бабочке от ее энтомолога упорхнуть без последствий не получится. И чтобы ей не оторвали крылышки и не выжгли луг, где обитали все ее сородичи, нужно было самой сесть на стену и подставить тельце под булавку. Иначе уже быть не могло…

— Там впереди чья-то карета?

Голос родительницы вырвал меня из размышлений. Мы уже вошли в ворота и теперь брели по алее, ведущей к парадному крыльцу. Перед ним и вправду стояла карета, и я поначалу хотела напомнить, что наш экипаж уехал вперед нас, но поняла, что это не он.

— Кто бы это мог быть? — спросила я саму себя.

Кто-то из придворных? Или же сам король? Но он был бы верхом, да и гвардейцы встали бы уже у ворот. Однако государь еще должен быть в пути… Нет, это точно не мог быть ни он, ни кто-то из его приближенных. Переглянувшись, мы с матушкой устремились вперед, но уже через мгновение нас опередил один из гвардейцев. Он вернулся в седло и первым поспешил к дворцу.

— Это уж и вовсе неприлично, — проворчала баронесса. — Как можно удовлетворить любопытство прежде женщины?

— Вы правы, дорогая матушка, — ответила я, пряча улыбку. — Это посягательство на исконно женское право, а у нас этих прав и без того мало, чтобы отдавать мужчинам еще и любопытство.

— Именно, дитя, — воинственно кивнула ее милость и скомандовала: — Вперед!

За спиной негромко рассмеялся оставшийся телохранитель, и я улыбнулась уже открыто. Мы прекрасно понимали, почему наш охранник обогнал нас. Он должен был удостовериться, что впереди не ждет неприятной неожиданности или опасности. И пусть еще восемь его собратьев находились во дворце, но очередь быть бдительным выпала сегодня тем, кто сопровождал нас.

Мы еще не успели пройти и половины дороги, а «любопытный» гвардеец уже ехал обратно. Он остановил коня, спешился и, посмотрев на меня, доложил:

— Прибыла чета графов Гендрик с детьми.

— Амбер, — охнула я.

— О-о, — протянула матушка. — Быстрее же, Шанни, быстрее!

Поддернув подол юбки, она перешла на быстрый шаг, а после и вовсе побежала. Хмыкнув, я перевела взгляд на гвардейца и протянула руку. Он понял меня без слов и передал повод своей лошади.

— Какая же вы медлительная, ваша милость! — крикнула я, обогнав родительницу.

— Шанриз, это бесчестно! — возмущенно воскликнула баронесса Тенерис.

— Зато быстро, — обернувшись, рассмеялась я.

Матушка остановилась. Она поправила волосы и далее шла уже неспешно, как и подобает благородной даме. Натянув поводья, я остановила лошадь и спешилась. Родительница поравнялась со мной, и покровительственно произнесла:

— Я рада, что разум и воспитание превозоблодали в вас, дитя мое. В конце концов, их сиятельствам от нас никуда не деться, а потому, поддавшись дурному порыву, мы обе повели себя, как взбалмошные особы. Однако мы вовремя одумались, и это не может не радовать. Верните лошадь ее владельцу, и мы продолжим путь вместе.

— Как скажете, матушка, — улыбнулась я и обернулась, чтобы исполнить повеление родительницы.

И первое, что я увидела, как один из гвардейцев указывает мне вперед рукой. Обернувшись, я только и открыла рот, глядя вслед сбегавшей баронессе.

— Это бесчестно! — крикнула я ее милости.

— На войне все средства хороши! — ответила матушка, не оборачиваясь, и помахала рукой.

Мне хотелось еще крикнуть, что лгать своей дочери дурно, однако махнула рукой и рассмеялась. Ни возвращаться в седло, ни бежать следом я не стала, дав родительнице первой обнять сестрицу и ее детей. Сама же я шла к дворцу степенно и с достоинство, в общем, как велели «возобладавшие разум и воспитание».

— Однако ее милость и вам в резвости не уступит, ваша светлость, — с улыбкой заметил гвардеец, уступивший мне свою лошадь.

— Матушка соскучилась, — ответила я. — Пусть насладится честью первой из нас двоих обнять свою названную дочь и внуков. К тому же ее милость неоспоримо права в том, что графам Гендрик уже деваться некуда, — и я широко улыбнулась.