Глава 15

Лето, восхитительно начавшееся, продолжало свое течение столь же приятно и почти беззаботно. Почти, потому что я своих дел не оставила, и за прошедшие два месяца с того момента, как я покинула столицу, успела пройтись не только по школам, но и посетить несколько городов графства. Мне хотелось увидеть их состояние, поговорить с градоначальниками, чтобы составить о них собственное мнение.

В этих поездках меня сопровождали батюшка и граф Гендрик, вручивший заботу о своем семействе моей матушке. Впрочем, тут более подходило слово – покорился. Если баронесса Тенерис желала о ком-то заботиться, остановить ее в этом стремлении было сложно. Элдеру оставалось лишь отступить и не путаться под ногами ее милости, что он и сделал, найдя самому себе занятие.

— От полотна и кисти тоже можно устать, — сказал его сиятельство, когда я заметила, что наш художник за то время, что находился в моем имении, почти не рисовал. — Монарх своим вниманием превратил меня в модного художника, а это, знаете ли, лишило мою размеренную жизнь покоя и вдохновения. Ранее я писал для души, теперь же занят тем, что старательно избегаю встреч со знакомыми и совершенно посторонними людьми, которые стремятся сблизиться со мной, чтобы заказать портрет или же какой-нибудь сюжет, который взбрел им в голову. Признаться, я вымотан почитателями своего таланта и потому, когда Амберли загрустила по вас, я сразу же предложил приехать в Тибад. Разумеется, толкнуло нас в эту поездку желание повидаться с вами и вашими родителями, — поспешил заверить меня Элдер, — но и отдохнуть от своей популярности входило в мои намерения.

— Вы нашли лучшее место, ваше сиятельство, — ответила я. — Здесь вы под защитой дома Тенерис, и под охраной моих гвардейцев. Мы к вам никого не подпустим.

— Это лучшее, что я слышал за последнее время, — улыбнулся граф.

И пока он отдыхал от творчества, а моя матушка хлопотала над Амбер и ее двумя сыновьями, Элдер взял на себя роль нашего с батюшкой сопровождения. Однако наши поездки занимали всё больше времени – Тибад был графством большим, а потому, чем дальше продвигалась наша инспекция, тем чаще случались задержки возвращения в имение. Минуты свободы, отпущенные мне государем, уходили всё стремительней, и я желала вычерпать их с пользой до последней секунды.

— Дорогой Элдер, — сказала я, готовясь к поездке, которая должна была занять несколько дней, — стоит ли оставлять вашу супругу надолго? Не обидится ли Амбер на нас с вами за то, что проведет это время вдали от вас?

— Пустое, — с улыбкой ответил граф Гендрик. — Моя жена и ваша сестрица – дама разумная и понимающая. Она любит нас обоих, а потому доверяет нашей с вами любви к ней. К тому же мы переговорили прежде, чем я сел в вашу коляску. Ее сиятельство, выслушав мое желание сопровождать вас и барона, ответила согласием без всяких уговоров и заверений с моей стороны. Вам не о чем переживать, ваша светлость. Однако, если вас гложут сомнения, спросите графиню о ее отношении к моему участию в ваших инспекциях.

Он понял меня верно. Супружеская жизнь моей дорогой Амбер была счастливой и спокойной. В ней не было места потрясениям и печалям. Сестрица получила именно то, о чем когда-то мечтала. У нее был мужчина, относившийся к ней с почитанием и уважением, даже больше – любивший ее. Были двое очаровательных малышей, в которых их мать не чаяла души. Графскую чету принимали в любом доме, их общества искали и отправляли приглашения на званые вечера, балы и семейные праздники.

Я была счастлива за Амберли и рада, что когда-то способствовала их сближению с Элдером. Однако помнила, что этому браку предшествовало его сватовство ко мне. О прежней влюбленности графа знала и его супруга. И пусть за прошедшие годы ни он, ни я не подавали повода для подозрений, однако сестрица когда-то сознавалась в своей ревности ко мне. Конечно же, это было еще до их свадьбы, и все-таки мне бы не хотелось, чтобы в головку графине Гендрик запала несправедливая и неприятная мысль о вероломстве близких ей людей.

Впрочем, причиной таким мыслям могла быть и жизнь с жутким ревнивцем, каким являлся король Камерата. Он приучил меня к осторожности в общении с другими людьми, чтобы избежать вспышек беспричинных подозрений. И если мне доставались вопросы, граничившие с допросом, то мужчине, привлекшего внимание государя грозило много больше. И чтобы избежать последствий, мне приходилось едва ли не просчитывать каждый свой шаг.

Ивер Стренхетт слишком мало знал о верности. Как показал опыт, ему даже не надо было влюбляться, чтобы нарушить данные клятвы. Всего лишь «стряхнуть пыль». А потому король ожидал того же и от тех, кто был им приближен. Он судил по собственным привычкам, примерял на других свою натуру, отсюда и произрастали корни его вечной подозрительности и ужасной в своем порыве ревности.

Амберли Гендрик, урожденная Мадести-Доло ни малой толикой не походила на Ивера Стренхетта, и всё же я переживала. А потому не стала откладывать важного для меня разговора. Мне вовсе не хотелось терять доверия моей любимой родственницы, в доме которой меня неизменно встречали с искренней радостью и распростертыми объятьями.

— Сестрица, ты не сердишься на мужа за то, что он оставляет тебя с детьми и едет с нами с батюшкой? — осторожно спросила я, разумеется, не став выдавать напрямую своих соображений.

— Если бы Элдер вздумал оставить меня с детьми в одиночестве в какой-нибудь придорожной гостинице, я была бы оскорблена до глубины души, — ответил Амбер. — Но я окружена заботой твоей матушки, со мной нянька и множество прислуги, а потому обижаться мне не на что. А если уж моему супругу хочется развеяться и принести пользу, то я не вижу повода чувствовать себя оскорбленной. Отчего ты спросила? Элдер мешает вам с его милостью? О, Шанни, пожалуйста, не отказывай его сиятельству в этой милости! Мужчинам нужно много больше, чем нам, женщинам, чтобы продолжать чувствовать себя сильными…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Если ты вовсе не против, то я, тем более, не возражаю, — поспешила я успокоить сестрицу. — Его сиятельство нисколько не мешает, напротив, он весьма полезен. Я всего лишь хотела узнать, не уязвлена ли ты тем, что супруг проводит с тобой мало времени.

— У нас вся наша жизнь, — легко отмахнулась Амберли. — Элдер ни разу не позволял мне чувствовать себя покинутой, и упрекнуть мне его за все эти годы не в чем. Между нами есть доверие и наша нежность. — На этом мои переживания окончились, мир в семье Гендриков наши поездки с графом не поколебали.

А польза от нашего художника и вправду была. Обычно он въезжал в город, который мы намеревались с батюшкой посетить, отдельно от нас. И пока градоначальник изо всех сил пылил перед нами, Элдер с одним из гвардейцев, которого я приставила к его сиятельству, осматривал рынки, городские окраины, просто проезжал по улицам. Он непременно останавливался и заводил разговоры с горожанами, а после рассказывал мне, что узнал и увидел, чем изрядно разгонял пылевые облака, собравшиеся вокруг нас с отцом.

Впрочем, наши посещения городов Тибада не были ревизией. Мы не выискивали грубых нарушений, просто проверяли их состояние. Барон Тенерис и без того время от времени производил такие инспекционные поездки, выбирая города и деревни наугад. О том, как живут тибадцы, я знала, но хотелось воочию посмотреть, как градоначальники блюдут вверенное им хозяйство. И только если вскрывалось какое-то грубое нарушение, батюшка делал пометку о необходимости полноценной ревизии. Однако скажу сразу, что особых замечаний у меня не возникло.

Улицы городов были чистыми, хорошо освещенными, некоторые вплоть до окраин. Преступность не захлестывала, жизнь горожан казалось спокойной и устоявшейся. Правда в Бланкте и Дире меня неприятно поразило известие о большом количестве беспризорных детей. И если в Дире хотя бы имелся маленький приют всего на десять человек, то в Бланкте подобные заведения отсутствовали вообще.

— Почему?! — изумилась я.

— Так ведь сбегают, — развел руками градоначальник – барон Мутт. — Вот и выходит, что из городской казны только впустую выделяли деньги обслуге, которой толком и смотреть не за кем. Да и обслуга эта… — он с усмешкой покачал головой: — Сплошное ворье, ваша светлость, как есть – ворье. Вот и разогнал их мой предшественник, а ненужный приют закрыл…

— Я вас разгоню, ваша милость, — ответила я, постукивая носком туфли по натертому паркету в гостиной дома градоначальника.

— Да за что же, ваша светлость?! — искренно изумился барон Мутт.

— Хотя бы уже за то, что вы не заботитесь о поданных нашего государя, — сказала я, глядя в округлившиеся глаза его милости. — А если добавлю, что вы присваиваете деньги, которые по законам Камерата выделяются в статью расходов каждого города на содержание богоугодных заведений, то и вовсе отдам под суд.

— К-как присваиваю? — с запинкой переспросил барон. — Помилуйте, ваша светлость! — опомнившись, воскликнул он. — Так ведь нет у нас такой статьи, еще мой предшественник присоединил эти деньги на содержание улиц…

— Что-то мы не заметили позолоты на тротуарах, — усмехнулся мой батюшка.

— Да и освещение у вас, любезный, хоть и недурно устроено, но только в респектабельных кварталах. Что до окраин, то там я приметил по фонарю шагов на сто, — добавил граф Гендрик, успевший к нам присоединиться.

— Так на что же расходуются деньги, положенные на содержание богоугодных заведений? — снова заговорила я. — Ответьте, ваша милость.

— Но вы не могли не отметить чистоту улиц…

— Отметили, — кивнула я. — Но, видите ли, ваша милость, во всех городах, где мы побывали, состояние улиц не уступает вашим. К тому же там нет такой вопиющей беспризорности среди детей, наличествуют приюты, столовые для нищих и даже имеются лечебницы, где принимают не только бедных, но и нищих. А у вас ничего этого нет, улицы убираются не хуже, но и не лучше, чем в других городах. И вы всё еще не дали мне ответа – куда уходят деньги, статью для которых прописал не градоначальник, а государь Камерата. Или же вы почитаете себя выше короля?

— Нет! — воскликнул Мутт. — Ни на одну минуту я не позволил себе подобного кощунства…

— Тогда по какому праву была упразднена вышеназванная статья расходов? — чеканно спросила я.

Градоначальник достал платок, протер лицо и шею, после прочистил горло и пробормотал:

— Так ведь еще мой предшественник…

— Но разговариваем мы именно с вами, — произнес барон Тенерис. — И вы, приняв на себя обязательства, решили оставить без изменений преступное нарушение вашего предшественника. Сколько вы в должности?

— Два с половиной года, — хмуро ответил Мутт.

— То есть два с половиной года вы присваиваете себе деньги, положенные на содержание богоугодных заведений…

— Я не присваиваю…

— Разумеется, — усмехнулся Элдер, — вы их списываете на содержание улиц. Однако даже ежегодное обновление мостовых не покроет всю сумму. Кстати, в идеальном состоянии у вас только центральная мостовая и площадь перед ратушей. Но покрытие многих улиц требует явного обновления, и за те года, которые прошли с момента изменения статей расходов, Бланкт должен был превзойти столицу по своему благополучию и внешнему виду.

— Можно подумать, там великие деньги… — проворчал градоначальник и опомнился. Он перевел на меня взгляд и бухнулся на колени: — Не губите, ваша светлость! Я сегодня же верну статью…

— Разумеется, вернете, — усмехнулась я. — И не только статью вернете, но и все заведения, которые должны присутствовать в любом городе Камерата.

— Клянусь!

— Можете не клясться, — отмахнулась я, поднимаясь с кресла. — Вы теперь под пристальным наблюдением. К моменту, когда к вам приедет проверка, у вас уже должно быть выделено здание на пятьдесят человек, куда будут принимать не только беспризорников и сирот, но и младенцев, брошенных матерями. Но не забывайте и о прочих заведениях. И не надейтесь пустить пыль в глаза. Во-первых, проверять вас будут без всякого предупреждения, а во-вторых, вы заслуживаете ревизии, и она непременно будет. А уж по итогам будет понятно, останетесь ли вы на вашей должности или же отправитесь замаливать грехи на каторгу.

— Помилуйте! — воскликнул барон Мутт.

— У вас есть время всё исправить, — ответила я и кивнула моему сопровождению. — Идемте, господа, здесь нам делать более нечего.

Но всё это было во время коротких поездок, теперь же мы собирались покинуть имение на четыре дня.  Разумеется, это не означало, что до следующего города надо было ехать столько времени. Но мне хотелось объехать, как можно больше мест, не возвращаясь в имение даже за полночь. Поэтому нас ожидал ночлег в дороге.

Я сожалела, что раньше не взялась за свою небольшую инспекцию, но вышло начать ее совсем недавно. Первую неделю я просто отдыхала душой и сердцем. После занималась своими учреждениями с перерывом на приезд четы Гендриков, когда нужно было уделить время гостям. Приемы, обязательные для главы графства и визиты, отняли еще две недели в общей сложности, между которыми я сидела с батюшкой над бумагами. И, наконец, настало время проверок. И подгоняло меня понимание того, что Двор уже должен прибыть в Лакас, а значит, мое время на исходе, если, конечно, Ив не подарит мне еще пару недель.

Но в последнем я сомневалась. Его письмо, полученное два дня назад, говорило, что государь исчерпал запас своего терпения.

«… Я не тревожил тебя письмами, не устанавливал рамок и не требовал встречать меня в Лакасе. Ты не можешь не оценить, насколько я мил и послушен. Поверь, душа моя, таким примерным мальчиком я не был даже в пору своего детства и отрочества. Надеюсь, я заслужил награду…»

Прочитав эти строки, я пофыркала, а после и вовсе рассмеялась, представив себе короля в коротких штанишках и с бантом, повязанным на шее, ибо таким мне виделся «примерный мальчик». Однако эти строки дали ясно понять, что свою награду он желает получить вскоре после того, как появится в Лакасе. Признаться, я даже думала, что он примчится много быстрей, не сильно задержавшись надолго на своих остановках. Но, судя по времени, монарх своим привычкам изменять не стал. Впрочем, я была этому только рада, иначе меня вернули бы в королевское крыло много раньше. А так у меня оставалось время на то, чтобы самой хоть немного заняться своим графством. А еще было герцогство, куда бы я тоже съездила, но на такую щедрость я уже не рассчитывала.

Однако это было не единственное послание, которое я получила за последние дни. Было еще письмо от герцога Ришема. Его светлость спешил поздравить меня с новым титулом, а значит, новости уже промчались по всему королевству. Пройдоха Нибо, должно быть, даже потер руки – он выбрал союзника, набиравшего силу. Зато его женушка, наверное, позеленела от злости, когда узнала, что сотворил ее братец. При мысли о Селии я испытала некое злорадство, обнажив этим свои чувства в отношении герцогини Ришемской. Простить ее за все мои злоключении я не смогла, да и не собиралась. Может, я и не была настолько мстительной, как Стренхетты, но и всепрощением не обладала.

Впрочем, Ришем написал мне не только ради того, чтобы поздравить, но и сообщил, что по возвращении учредил благотворительный фонд для сбора средств в помощь теперь нашему общему делу. Еще описал свои дальнейшие действия и намерения. Нибо и вправду держался данного слова. Из письма же я узнала, что поверенный герцога уже отбыл в столицу в помощь госпоже Хандель.

Единственное, что меня несколько смутило, – это то, что послание появилось в Тибаде, а не ожидало меня в Лакасе. Но подумав, я пришла к выводу, что посыльный прежде побывал в столице, а оттуда уже отправился в мое графство. Все-таки это не королевский Двор, и передвигался гонец герцога много быстрей. Хотя и не исключала, что среди придворных у Ришема остались добрые знакомцы, которые поспешили поделиться с ним новостями. Впрочем, всё это было не так уж и важно, главным оставалось то, что Нибо придерживается договоренностей, а значит, теперь пришла и моя очередь ответить любезностью на любезность. Но ожидания его светлости пока не могли быть удовлетворены, на это требовалось время и новое сближение с государем. Для меня Ив еще пошел бы на какие-то уступки, для своего зятя – нет.

Что до сближения… Признаться, эти два месяца свое дело сделали. А еще то, что у меня попросту не было ни времени, ни повода, чтобы предаваться унынию. Не скажу, что начала тосковать по своему ветреному любовнику, но вспоминала его уже без той острой боли, мучавшей меня в первое время после вскрытия его измены, и не было того тягостного состояния, в котором я пребывала первый месяц. Все-таки магистр Элькос был прав – время врачевало нанесенную мне рану. Да и прошло уже три месяца, первый и самый тяжелый из которых я прожила в нашем поместье, а последующие два в своем графстве. Так что, да, я была, пожалуй, готова к новой встрече с королем. Не к близости и не к поцелуям, но к общению. Разве что сожалела об ускользающей свободе – она была мне дорога. Обратно на стену под булавку я не хотела… только как избежать этого без последствий не знала. Но не будем о печальном.

Итак, мы с батюшкой и Элдером готовились к выезду. Лошади уже были впряжены в карету, гвардейцы – весь десяток, забрались в седла и ожидали, когда мы тронемся в путь. Матушка, неутомимая в своей заботе, хлопотала возле экипажа, по десятому разу поучая мою Тальму, лакеев и кучера, как надобно везти господ, как обслуживать и как оберегать. Заодно досталось и всем нам. Батюшке напомнили о его обязанностях родителя, мне о дочернем послушании и важности соблюдения этикета, графу Гендрику было велено присматривать за нами обоими, что он и обещался сделать.

 Батюшка, привычный к подобным монологам, имел непроницаемый вид. Я попросту расцеловала родительницу в щеки и поспешила скрыться в карете, заодно утянув за собой и мою камеристку. Кучер поцеловал оберег, поклявшись перед Богами везти мою светлость без всякого безрассудства, а лакеи заученно повторяли:

— Будет исполнено, ваша милость.

Наконец, батюшка, решив, что речей достаточно, прервал матушкины словоизлияния и напутствия кратким:

— Довольно. Мы не в другую страну едем.

— Все-таки вы совершенно бесчувственны, — пожаловалась баронесса Тенерис.

— Зато внимателен, драгоценная моя, — парировал родитель. — Вы были услышаны, можете не сомневаться. А теперь подойдите и обнимите вашего супруга, иначе все четыре дня мы проведем, продолжая слушать ваши напутствия.

— О-о, — всплеснула руками ее милость, но спорить не осмелилась и направилась к мужу.

А вскоре мы покинули имение, кажется, все вздохнув с облегчением. Уж слишком затянулось прощание, будто мы и вправду покидали родное королевство лет на десять. Чета Гендрик сделали это много быстрей. Элдер поцеловал жену, после сыновей, получил благословение Амберли и отошел к коню, на котором собирался выехать. Всё остальное время ее сиятельство ожидала, когда ее названная мать закончит терзать своими переживаниями семнадцать человек – именно столько нас выехало за ворота.

— Уф, — выдохнула Тальма. — Ну и неутомима же ваша матушка, госпожа.

— Ее милость обладает большой душой и неисчерпаемым запасом поучений, — улыбнулась я. — Но всё это от того, что она любит нас и беспокоится о благополучии дорогих ей людей.

— Это уж точно, — важно кивнула служанка.

Я усмехнулась и взглянула в окошко. Впрочем, сейчас мои мысли умчались на несколько дней назад. Это был вечер. Мы вернулись из Дира и, переодевшись с дороги и поужинав, перебрались на открытую веранду. Малышей Амберли уже уложили спать, и их матушка, получив передышку, присоединилась к нам, а с ней вместе и баронесса Тенерис.

Сестрица и матушка некоторое время слушали, как мы с батюшкой и Элдером обсуждаем нашу инспекцию, и, наконец, ее милость не выдержала и возмутилась:

— Сколько же можно говорить о делах? Днем мы вас не видим, потому что вы ими заняты, вечером – обсуждаете, а между тем мы с ее сиятельством скучаем по вас и желаем вашего внимания. Что скажете, дитя мое? — обратилась баронесса к Амбер.

— Совершенно с вами согласна, тетушка, — с улыбкой ответила графиня. — Мы с ее милостью требуем обратить на нас внимание и поговорить о чем-нибудь, в чем и мы сможем принять участие.

— К примеру? — спросил ее супруг.

— Да хотя бы о малышах, — ответила матушка. — Вот сегодня…

Постепенно разговор, начатый о детях четы Гендрик, перебрался на нас с Амбер. Матушка с удовольствием вспоминала наши проделки. Я с удивлением слушала заливистый смех родительницы, когда она сама говорила о наших проказах, будто это и не ее милость поучала нас, причитала, обвиняла и грозила немедленным разрывом сердца.

— Так вас забавляли наши выходки? — спросила я с любопытством, и сестрица согласно кивнула. Похоже, и для нее было открытием, что строгая воспитательница от души смеялась, говоря о наших проказах.

— Разумеется, они забавны, — ответила баронесса. — Спустя время. Но в первые минуты мне порой хотелось перестать быть благородной дамой хоть на часок.

— Почему?

— Как же – почему? — изумилась родительница. — Я бы с таким удовольствием оттаскала вас обеих за уши. А вам, Шанни, непременно всыпала ремнем по тому месту, на котором вы сидите, как это делают в семьях простолюдинов. Вот как я злилась. Но, заметьте, ни разу не поддалась искушению. Даже когда вы залезли на дерево, чтобы кого-то там спасти, упали и едва не разбились…

Матушка тогда вспомнила пустячную историю, когда я полезла на дерево спасать кошку. Однако смогла забраться только на первую ветку, с которой сразу же и упала. Ее милость, как на грех, прогуливалась неподалеку и это недоразумение увидела. Мое единственное «ох» утонуло в сонме причитаний и восклицаний. Лакей отнес меня с великой бережностью в особняк, хотя я и сама смогла бы дойти.

После мне назвали докторов, был и магистр Элькос. Весь консилиум объявил, что жить я непременно буду, но успокоить родительницу удалось лишь отцу, когда, устав от ее мельтешений, барон Тенерис велел супруге выпить успокоительного снадобья, и она заснула. Тогда в доме наступил долгожданный покой и тишина, а я умчалась к новым приключениям. Что до кошки, то она спрыгнула с дерева и дала деру, когда меня еще даже не унесли в дом.

— Я только пару синяков себе поставила, — напомнила я с улыбкой.

— А если бы разбились?

— Я упала с высоты батюшкиного роста на мягкий газон…

— А если бы там был камень, и вы бы ударились головой?! — возмутилась матушка. — Молчите, несносное дитя! Я вновь испытала прежний испуг и опять хочу таскать вас за уши.

Обняв родительницу, я поцеловала ее в щеку, и вулкан так и не излился лавой. Покипел, попыхтел и вновь уснул. Вот уж и вправду у страха глаза велики. Ее милость всегда была эмоциональна, порой даже излишне, но всегда искренна в проявлении своих чувств. Мне, хвала Богам, этой черты не досталось. Я была более сдержанна, как батюшка. На свою родительницу я походила желанием действовать, резвостью, как справедливо отметил один из гвардейцев, а также беззаветной любовью и верностью дорогим и близким мне людям. Впрочем, и батюшку сложно было упрекнуть в отсутствии последних чувств. Просто он в их проявлении был спокойней, но об этом я уже сказала.

— Ваша светлость, — Тальма вернула меня к настоящему.

— Что? — спросила я и обнаружила, что карета остановилась. — Что случилось?

— Не знаю, госпожа, — ответила служанка. Она приоткрыла дверь и охнула. — Гвардейцы спешились… И ваш батюшка. Склонились. Никак государь…

— Кто?! —  приподнявшись с сиденья, потрясенно воскликнула я.

И дверца распахнулась, едва не утянув за собой мою камеристку. Тальму придержали снаружи, но лишь для того, чтобы убрать ее с дороги.

— Брысь, — донесся до меня хорошо знакомый голос.

— Ой, — только и ответила служанка.

Она поспешила покинуть карету, а затем внутрь заглянул сам государь Камерата и полюбопытствовал:

— Сбегаете, ваша светлость? — а после многозначительно добавил: — Спешу вас уведомить – не вышло. Попались, душа моя.

Что я пережила в эту минуту? Целую гамму чувств! От неожиданного волнения до желания придушить Его Величество. А еще разочарование, что не успела воплотить своих намерений. Даже ощутила злость на родительницу за ее бесконечные нотации, укравшие у нас немало времени, за которое мы могли бы затеряться на дорогах Тибада… Впрочем, за последнее мне стало стыдно… немного. Да и не затерялись бы мы. Слишком приметна герцогская карета и ее сопровождение. К тому же я не скрывала, какие города хочу посетить, так что Иву не составило бы труда отыскать меня.

— Однако выражение вашего лица слишком красноречиво, ваша светлость, чтобы его не понять, — отметил король.

Он подал мне руку, и я со вздохом вложила в его ладонь свою. Выбравшись из кареты, я присела перед государем в глубоком реверансе.

— Оставьте нас, — глядя на меня, приказал монарх.

Моя свита и его сопровождение отошли в сторону. Ив обнял меня одной рукой за талию, вторую упер в стенку экипажа и спросил:

— Чем я успел тебя расстроить? Помешал твоей поездке?

— Не хочу в Лакас, — ответила я. — Сейчас не хочу.

— А куда хочешь?

— Продолжить свою инспекцию, — честно ответила я. — А что хочешь ты?

— Видеть тебя, — сказал король. — Я безумно соскучился. И что же нам делать?

— Едем со мной, — предложила я. — Моя поездка продлится четыре дня, и если твои дела…

— Подождут, — легко отмахнулся государь. — Куда едем?

— В Ситте, — сказала я, ощутив невероятное облегчение. — Это первая остановка. Дальше проедемся по восточной границе Тибада и повернем назад. Нигде надолго задерживаться не станем…

— Меня всё устраивает, — прервал меня Ив. — Я всё еще хороший мальчик? Заслужил поцелуй?

— Имейте совесть, Ваше Величество, — возмутилась я. — С нами рядом мой отец.

— Твои школы вошли в перечень учебных заведений Камерата, — как бы между прочим произнес король.

Я округлила глаза, осознавая сказанное, а после, взвизгнув, кинулась монарху на шею. Да Боги с ней с новой взяткой! Главное, что теперь мои дети учатся в учреждениях, признанных официально. Уже никто не посмеет отмахнуться от них, если они появятся пороге Королевского университета, объявив об их сомнительных знаниях, полученных в школе взбалмошной особы. А еще я теперь могу требовать финансовой поддержки из денег, выделяемых государем на обучение камератцев. А еще могла побороться за обучение талантливых, но бедных детей в том же университете за счет королевской казны. Да и распространить учебники, написанные для моих школ и изменить сам подход к обучению, как юношей, так и девушек. Восхитительно! И я звонко поцеловала короля в щеку, краем сознания отметив, что все-таки не так уж и далеко ушла от матушки с ее эмоциональностью.

— Батюшка! — воскликнула я, вывернувшись из объятий рассмеявшегося монарха. — Наши школы признали!

— Чудесная новость, — улыбнулся барон Тенерис и, посмотрев мне за спину, склонил голову: — Государь, позволите ли благодарить вас за новое благодеяние, оказанное роду Доло?

— Пустое, ваша милость, — отмахнулся Ив. — Это заслуженная награда. Ваша светлость, — позвал король, — вернитесь в карету. Кажется, вам не терпелось продолжить путешествие. — А затем объявил своему сопровождению, состоявшему из гвардейцев: — Мы едем с герцогиней. Господа, возвращайтесь в седла. Тальма, пока поедешь на козлах.

И дышать сразу стало чуть тяжелей. Вроде бы и не остановил, позволил продолжить путь, но уже забрал правила в свои руки и начал распоряжаться. У меня даже на миг появилось детское желание сделать хоть что-то наперекор, но его я задавила, как неразумное. К тому же мы все-таки делали то, что хотела я, и это примирило с первым витком пут. Да и известия изрядно подсластили пилюлю, и портить себе настроение пустым спором вовсе не хотелось, как и ругаться с королем. Пока он был душкой. И я вернулась в карету, а вместе со мной туда сел и монарх.

— А теперь я могу тебя поцеловать? — спросил он с улыбкой, когда дверца закрылась, и карета снова тронулась. — Позволь напомнить тебе о моем примерном поведении. Мне кажется, я заслужил совсем маленький поцелуй.

— Такой ты уже получил, — пожала я плечами. — Маленький.

— Это была благодарность…

— Награда, — не согласилась я. — Ты, наконец, принял верное решение, и получил за это награду. — Ив открыл рот, но я подняла руку, останавливая его, и продолжила: — Признал бы мои школы раньше, награда была бы больше. А ты тянул три года.  Подождал бы еще пару лет и вовсе заслужил бы только «спасибо». По заслугам и награда, — наставительно закончила я и застыла, глядя в глаза короля, загоревшиеся лихорадочным огоньком.

Он порывисто прижал меня.

— Как же мне не хватало тебя, моя дорогая язва, — и он завладел моими губами.

Я не ответила в первое мгновение. Просто закрыла глаза и прислушалась к своим ощущениям. Отвращения не было… А потом мне вспомнилось то чувство неясной грусти испытанное мной, когда я видела взгляды, которыми обменивались Элдер и Амберли, их касания и улыбки, дарованные друг другу со всей теплотой и искренностью царившей между супругами.

А еще мне вспомнились похожие моменты из нашей жизни с королем до его проклятого спора и лжи, разбившей мое сердце. И я вдруг поняла, что скучаю по этим моментам и, наверное, по мужчине, с которым пережила немало светлых минут, тоже. Кажется, я и вправду готова была сделать шаг навстречу… И я ответила на его поцелуй.

— Шанни, — отстранившись на миг, произнес с затаенным восторгом монарх.

Его объятья стали крепче, и возобновившийся поцелуй приобрел большую чувственность. И когда его дыхание участилось, и рука поползла по моему телу, я вспомнила совсем иное – объятья в дверях дома оперной дивы.

— Нет, — отпрянув, от короля, я отрицательно покачала головой. — Не могу.

Ив отвернулся, затем и вовсе отодвинулся. Ему потребовалось некоторое время, чтобы справиться с дыханием и успокоиться. Наконец, король обернулся и одарил меня немного натянутой улыбкой:

— Хорошо. Ты права. Я опять спешу, а обещал этого не делать.

В карете на некоторое время воцарилось молчание. Государь глядел в окошко, я тоже, но совсем недолго. Вскоре я скосила глаза на своего соседа и попутчика. Ив вдруг напомнил мне мальчишку-сорванца, получившего по рукам, как только он потянулся к конфете в надежде, что этого не заметят. И теперь этот сорванец нахохлился, став похожим на сердитого воробья. Вроде бы и клюнуть может, но забавный до невозможности.

Я снова отвернулась к окошку и так сидела некоторое время, чтобы справиться с приступом смеха.

— Со мной сегодня произошел презабавнейший казус, — немного сухо спросил Ив.

Он всё еще дулся, и я прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос, потому что перед внутренним взором всё еще стояло сравнение, пришедшее мне на ум. Поругаться из-за неуместного веселья мне не хотелось. Это могло закончиться тем, что уже мне пришлось бы заигрывать с королем, чтобы успокоить. Но могло быть и хуже. Разгневавшись, монарх мог перестать быть милым и уступчивым, а сворачивать в сторону Лакаса из-за его мстительности мне хотелось еще меньше. После этого общаться стало бы снова тяжело.

Не дождавшись от меня внимания, Ив молчал. Однако вскоре мне удалось справиться со смехом, и я, обернувшись, ответила вопросительным взглядом, показав, что слушаю его. Удовлетворенный этим государь продолжил:

— Я примчался в твое имение, как какой-нибудь герой-кавалерист, — напряжение из его черт постепенно уходило, и говорил Ив уже более живо: — Желал налететь, закружить, обескуражить…

— У тебя это вышло, — заметила я.

— Но позже, — парировал король. — Поначалу я ворвался в твое имение. Я был блистателен и великолепен, уж поверь мне. — Я хмыкнула и удостоилась высокомерного взгляда и упрямого: — И тем не менее, ваша светлость. А теперь уберите жало и дослушайте, если всё еще желаете удовлетворить свое любопытство. — Я прикрыла ухмылку ладонью, и меня облагодетельствовали важным кивком. — Так вот, я ворвался в ворота, промчался до дворца и там спросил у твоего дворецкого, поспешившего мне навстречу, где хозяйка. Меня отправили в парк. Я устремился туда, рисуя себе сцену, как захвачу тебя в объятья, потом упаду на одно колено и объявлю, что весь у твоих ног…

— И что же? — полюбопытствовала я. — Тебя выставили за ворота?

— Вовсе нет, туда я выставился сам, но чуть позже, — отмахнулся государь. — Я шел по парку и услышал женские голоса. Один из них показался мне твоим, и я поспешил. Вдруг увидел, как ты выбежала на дорожку за мячом, выкатившимся из-за кустов. На тебе было чудесное небесно-голубое платье и шляпка с широкими полями.

— О Боги…

— Нет, душа моя, они в это мгновение решили остаться в стороне, должно быть, хотели позабавиться над своим наместником на благословенных землях Камерата. Так вот пока Всевышние замерли в ожидании развития событий, я поспешил к моему видению. Схватил за руку, развернул в танцевальном па и, перехватив за талию, воззрился... на баронессу Тенерис.

И я расхохоталась, представив воочию описанную мне картину. Бедная матушка! Столь вероломного нападения на нее не совершали еще ни разу!

— Ты бы видела ее глаза! Могу поклясться, что руку, взметнувшуюся для пощечины, остановило лишь мое спешное отступление, — усмехнулся Ив.

— Ты ведь не обидел мою матушку? — забеспокоилась я, зная, каким резким и грубым он может быть, если считает, что к нему относятся без должного уважения.

— Разумеется, нет, — отмахнулся король. — Я был вежлив. Быть может, несколько суховат, но ведь стоит понять, насколько я оказался обескуражен промахом! Если бы не эта проклятая шляпка и моя спешка, я бы никогда вас не перепутал, но баронесса сохранила стройный стан, и в движениях была так же легка, как и ты. А между тем я привык видеть ее совсем иной. А тут будто юная девица, а не зрелая женщина, — несколько едко закончил он.

— Откуда этот тон? — усмехнулась я и напомнила: — Моя матушка старше тебя всего на четыре года…

— Ваша светлость, не смейте напоминать мне о нашей с вами разнице в летах, — надменно ответил монарх и вернулся к своему повествованию: — Далее ее милость справилась с оторопью и вела себя безукоризненно. Я тоже. Был мил и приветлив. Смутило лишь одно.

— Что же? — полюбопытствовала я.

— На мой вопрос, где тебя сыскать, ее милость не спешила дать ответ. Это было странно. Мне даже подумалось, что баронесса не хочет говорить. Пришлось напомнить, кто перед ней, и твоя матушка сдалась.

— Все-таки обидел, — почти утвердительно произнесла я.

Государь округлил глаза и возмутился:

— Кто?! Нет, конечно же! С моей стороны это было бы глупо. Это ведь твоя родительница, и вы близки. Впрочем, мне подумалось, что причина этого нежелания кроется в том, что я увидел в твоих глазах. Ее милость, должно быть, взволновалась, что я могу забрать тебя и испортить поездку.

Я согласно склонила голову и улыбнулась, пряча за этой улыбкой волнение. Мне хотелось надеяться, что государь не распознал истинных причин, руководивших ее милостью – неприязнь к сюзерену и нежелание подпускать его ко мне.

— Стало быть, ты решила показать, кто здесь хозяин, — король улыбнулся в ответ. — Решение верное. Власть не имеет возможности охватить всё и сразу, а ее представители на местах этим беззастенчиво пользуются. Тем более они же и являются подотчетными лицами, а каждый отчет не проверишь. И если уж невозможно сунуть нос абсолютно во всё, то стоит хотя бы напоминать зарвавшимся чиновникам о том, что их ожидает на примере соседа. И каковы результаты?

Я окончательно расслабилась и, откинувшись на спинку сиденья, произнесла:

— Пожалуй, свои инспекции я назову всего лишь желанием лично проверить, как живут тибадцы, и как на моих землях блюдут законы Камерата. Доказывать, что я здесь хозяйка, надобности нет. Жители моего графства знают об этом, а батюшка недурно заботится о моих владениях, чтобы люди уверились в отсутствии власти. — Король возражать не стал, и я охотно продолжила: — Что до результатов, то я довольна проверкой. Пока мало кто разочаровал меня настолько, чтобы просить о королевской ревизии и дознавателях.

— Но такие есть, — заметил Ив.

— Есть, — кивнула я в ответ. — Впрочем, дознаватели нужны только в Бланкте. Там градоначальники по собственному разумению переписывают статьи расходов.

— Вот как, — государь изломил бровь. — Любопытно… Теперь и мне хочется проверить поселения Тибада.

— Вот уж нет! — возмутилась я. Монарх вопросительно приподнял брови, и я пояснила: — Это мое графство, мои города и моя проверка. Не желаю, чтобы ты мешал мне. Я сама завершу начатое мной дело. Хочешь, оставайся в карете, переоденься гвардейцем или же гуляй инкогнито, пока я буду заниматься делом, только не…

— Не путаться у тебя под ногами? — с иронией спросил монарх. Я ответила упрямым взглядом, и он, закатив глаза, проворчал: — Дожил. Мне в моем собственном королевстве шагу нельзя ступить, чтобы не получить оплеуху. И от кого?! — патетично воскликнул Ив. — От женщины, за которой я тащился через половину Камерата.

— Ты тащился в свою резиденцию, — отмахнулась я. — К тому же вовсе не спешил. И разогнался лишь для того, чтобы напасть на безвинную женщину и перепугать ее в ту минуту, когда она играла с внуками. Как такое вообще могло прийти в голову?!

Король вновь округлил глаза, после всплеснул руками и спросил язвительно:

— Так я еще и виновен?! А зачем твоя мать так на тебя похожа?

— Быть может, потому что она моя мать? — усмехнулась я и мотнула головой: — Прекрати сбивать меня. Я высказала свои требования, и ты всё еще не дал на это ответа.

— Все-таки ты невыносима и ужасно меня раздражаешь, — то ли пожаловался, то ли констатировал монарх. — Самое нелепое, что мне этого не хватало. Даже Дренг, хоть и бесил изрядно, но не утолил моей жажды по твоему упрямству и совершенному равнодушию к моему титулу. В этом ты неподражаема.

— И-ив, — с нажимом протянула я, и он воскликнул:

— Хорошо! Это твоя проверка, а я лишь наслаждаюсь отдыхом и твоим обществом. И если бы можно было также перекладывать на чьи-то плечи свои дела хотя бы время от времени, я был бы счастливейшим человеком. — По моему взгляду он понял, что я всё еще не удовлетворена, и монарх вскинул руку с двумя перстнями. Один из них был его личной печатью, ко второму приложил руку верховный маг Камерата: — Надеюсь, ты помнишь, что это? Если нет, то напоминаю – это кольцо Элькоса, и оно отведет глаза каждому, кто не видел меня до того, как я нажму на камень. Меня не узнают. Но гулять по городу я не стану, а пойду с тобой. В конце концов, мне любопытно! — я открыла рот, и государь приложил к своим губам палец, призвав к молчанию: — Однако обещаю не вмешиваться и не потрясать своей властью. Буду тихим и неприметным, как мышонок. Довольна?

— Да, — снова расслабившись, ответила я и улыбнулась. — Так что там с Дренгом?

— Ненавижу его, — ответил король. — И если бы не любил его столь же сильно, то уже удавил бы собственными руками. Однако без мерзавца может стать грустно.

И дальше мы уже не спорили. Поделиться друг с другом нам было чем, и до первого города мы добрались в добром расположении духа, оба.